Я действительно взялся за работу, и никогда еще после отъезда дяди в нашей мастерской не кипела такая бурная деятельность. Страна нуждалась в моральной поддержке, и заказы сыпались со всех сторон. Наш фонд очень пострадал, и нам приходилось начинать практически с нуля. Большая часть изделий сгорела, но штук пять – десять, которые дяде удалось спрятать у соседей, служили нам образцами, хотя из‐за небрежного обращения обветшали и потеряли форму и цвет. Я знал работу и работал быстро. Вопрос был только в том, хватит ли у меня вдохновения после всего пережитого. Воздушные змеи требуют большой наивности. С материалами тоже была проблема, а у нас не было ни гроша. Дюпра нам немного помог: как он говорил, во что бы то ни стало надо сохранить местную достопримечательность, но по‐настоящему нас поставила на ноги мадам Жюли Эспиноза. В освобожденном Париже мадам Жюли открыла самую блистательную страницу своей карьеры, которой славилась в течение последующих тридцати лет. Я немного колебался, не зная, что сказал бы дядя, если бы знал, что наших змеев в некотором роде финансирует первая сводня Парижа, но меценаты всегда существовали. Кроме того, мне казалось, что, отвергнув эту помощь, я стал бы на одну доску с людьми, считающими, что первопричина всего земного добра и зла находится ниже пояса. Так что мы поехали в Париж навестить мадам Жюли. Ей удалось заполучить прекрасную квартиру с мебелью в стиле Людовика XV. Мадам Жюли угостила нас чаем и рассказала, с какими трудностями сталкивается из‐за конкуренции. Ее возмущало, что заведения, принимавшие немцев, по‐прежнему открыты и обслуживают американцев.
– Ну и нахальство у некоторых бабенок! – ворчала она.
Я с ней согласился, тем более что накануне был свидетелем восхитительной сцены между Дюпра и мадам Фабьенн, “хозяйкой” с улицы Миромениль. Она явилась обедать в “Прелестный уголок” в сопровождении американского военного атташе и имела наглость сообщить Дюпра, что не один он, по его выражению, “стоял на посту”.
Дюпра страшно разгневался.
– Мадам, – заорал он, – если вы не видите разницы между очагом цивилизации и борделем, я вас прошу выйти!
Мадам Фабьенн не пошевелилась. Это была маленькая близорукая женщина с хитрой улыбкой.
– Имейте в виду, – ревел Дюпра, – я принимал здесь, под носом у немцев, участников Сопротивления и летчиков союзников!
– Ну что ж, месье Дюпра, у меня тоже есть кое‐какие заслуги. Это даже позволило мне пройти комитет по проверке с высоко поднятой головой. Знаете, сколько евреек я спасла во время оккупации? Не меньше двадцати. С сорок первого по сорок пятый в моем заведении побывало двадцать евреек. Когда меня обязали пройти комитет по проверке, эти молодые женщины явились и свидетельствовали в мою пользу. Например, во время этой ужасной облавы на Зимнем велодроме я приняла к себе четырех евреек. Мое заведение – это безусловно бордель, но сколько у вас евреев работало при немцах, месье Дюпра? Скажите‐ка, что бы со мной произошло, если бы фашистские офицеры узнали, что имели дело с еврейками? Я не говорю, что занимаюсь хорошим ремеслом, и у меня нет претензий, но где эти молодые женщины могли бы найти пристанище и поддержку, кроме как у меня?
Дюпра – в порядке исключения – замер с разинутым ртом. После паузы он смог пробормотать только: “Черт возьми” – и удалился. Я пересказал этот инцидент мадам Жюли, которая несколько растерялась.
– Я не знала, что Фабьенн спасала евреек, – сказала она.
Она объявила, что ничто не доставит ей больше удовольствия, чем возможность помочь мне продолжать дело Амбруаза Флёри.
– Пусть эти деньги пойдут на что‐то чистое, – сказала она.
Мадам Жюли проявила также большое понимание и доброжелательство по отношению к родителям Лилы.
– Нет ничего печальнее, чем судьба аристократов в изгнании, – объяснила она нам. – Я не могу примириться с мыслью, что люди, привыкшие к определенному уровню жизни, становятся жертвами трудного времени. Я всегда ненавидела упадок.
Вследствие чего она доверила Генусе Броницкой управление особняком на улице Каштанов, который постепенно приобрел международную известность. Таким образом, Стас снова смог играть в рулетку и на бегах. Он скончался от сердечного приступа в Довиле в 1957 году, играя в рулетку, когда крупье подвинул к нему выигранные жетоны больше чем на три миллиона. Можно сказать, что он умер счастливым.
Посольство новой, Народной Польши не могло сообщить нам никаких сведений о Таде. Для нас он всегда жив и всегда в Сопротивлении.
Мы сели на поезд в Клери, добрались туда днем после многочисленных остановок (железную дорогу еще не совсем привели в порядок) и пошли через поля к Ла-Мотт. После умывшего небо дождя было очень хорошо. Нормандская земля еще не залечила свои раны, но в осенней тиши они не казались такими страшными. Прекрасное небо над перевернутыми танками и искореженными домами вновь приобрело отрешенно-спокойный вид.
– Людо!
