Он положил на стол двадцать су, снял пенсне и аккуратно спрятал его в жилетный карман – пенсне крепилось к нему черной бархатной ленточкой. Еще раз поклонился пустому стулу, надел шляпу и удалился несколько скованной походкой (колени отравляли ему жизнь). С мая 1941‐го по июль 1942‐го он написал значительную часть подпольной “литературы”, распространяемой в Нормандии. Его арестовали в 1944 году, накануне высадки союзников: он чересчур полагался на свои кроссворды – они появлялись дважды в неделю на четвертой странице “Ла газетт” и содержали инструкции для участников Сопротивления западного района, но один из подпольщиков выдал ключ гестапо, после того как ему вырвали несколько ногтей.
Между тем, когда однажды утром на стенах в Клери обнаружили плакаты, где говорилось о “вечной Франции” с той новой и неожиданной силой, когда избитые фразы вдруг оживают и, преображаясь, сбрасывают свои старые заплесневелые оболочки, подозрение пало на Амбруаза Флёри. Я удивился неожиданному чутью приверженцев земного тяготения, которые, зная, что любой подброшенный в воздух предмет, даже воздушный змей, в конце концов падает на землю, как бы ни была сильна надежда, все же воздавали должное старому чудаку, выходящему на луг в компании детей, подняв глаза к одному из своих “ньямов”, – теперь их запрещалось запускать на высоту более пятнадцати метров.
О том, что дядю подозревают, нам сообщил сын наших соседей Кайе: утром он примчался к нам в мастерскую. Жанно Кайе был такой белокурый, как если бы его с головы до ног осыпали пшеницей; он совсем запыхался, больше от волнения, чем от того, что бежал.
– Они идут!
После чего, отдав сначала дань дружбе, он отдал дань и нормандской осторожности, выбежав прочь и исчезнув со скоростью вспугнутого кролика.
Оказалось, что они – это мэр Клери месье Плантье и секретарь мэрии Жабо, которого Плантье попросил остаться снаружи, видимо не желая, чтобы его доверенное лицо было свидетелем разговора, поскольку доверенные лица тогда ели из всех кормушек. Он вошел, вытер лоб большим платком в красную клетку – официальные лица начали сильно потеть после первых диверсий – и сел на скамейку, в своей вельветовой куртке цвета мочи и крагах, не поздоровавшись, поскольку был в дурном настроении.
– Это ты, Флёри, или не ты?
– Это я, – ответил дядя, так как он гордился нашей фамилией. – Флёри существуют уже десять поколений, и я из их числа.
– Не прикидывайся идиотом. Они начинают расстреливать, может быть, ты не знаешь.
– Но что я сделал?
– Они нашли листовки. Настоящие призывы к безумию, другого слова нет. Надо быть сумасшедшим, чтобы противостоять немецкому могуществу. Повсюду шепчут: только эти ненормальные Флёри способны на такое. Молодой поджег дом, где немцы собирались разместить свой штаб, – не отрицай, скотина! – а старый в свободное время запускает в небо прокламации!
– Какие прокламации, мать твою? – удивился дядя, проявив неожиданную для пацифиста нежность к лексикону, расцветшему во времена Марны и Вердена.
– Твои дурацкие воздушные змеи и листовки – это одно и то же! – проорал господин мэр, осененный пониманием, идущим больше от чувства, чем от ума. – Мои дети на днях видели твоего “Клемансо”! А это что еще? – Он направил обличающий перст на “Золя”. – Сейчас самое подходящее время, чтобы запускать “Золя”, да? Тогда уж почему бы не “Дрейфуса”? Старина, из‐за некоторых глупостей можно оказаться у стенки перед расстрельным взводом!
– Мы не имеем никакого отношения к диверсиям, о которых все говорят, а мои воздушные змеи и того меньше. Глоточек сидра? Вам это мерещится.
– Мне? – заревел Плантье. – Мне мерещится?
Дядя налил ему сидра.
– Никто не застрахован от игры воображения, господин мэр. Еще немного – и вам покажется, что в небе летает “Де Голль”… Никто не застрахован от безумия, даже вы.
– Что это значит – даже я? Ты думаешь, мне не хотелось бы, чтобы немцы убрались отсюда?
– Но я все же надеюсь, что вы не из тех, кто каждый вечер слушает лондонское радио!
Плантье мрачно смотрел на него.
– Слушай, тебе необязательно знать, что я слушаю и чего не слушаю! – Он встал. Он был толстый. От жира еще больше потел. – Пойми, что всех устроит, если можно будет доказать, что листовки печатают ненормальные. Если они возьмутся за нормальных людей, ни у кого не будет ни минуты покоя. Мне бы следовало тебя выдать, ради общих интересов. Не знаю, что меня удержало.
– Может быть, то, что вы приходили сюда играть с моими воздушными змеями, когда были маленьким. Помните?
Плантье вздохнул:
– Наверно.
Он подозрительно осмотрелся. Воздушные змеи из “исторической серии” королей Франции были подвешены к балкам, а когда они висят вот так, головой книзу, вид у них печальный. Плантье показал на одного пальцем:
– Это кто?
– Добрый король Дагобер. Он не запрещен.
– Да уж. Сегодня никто не знает, что запрещено, а что нет. – Он сделал шаг к двери. – Хорошо делай уборку, Флёри. Они придут, и если найдут хоть одну листовку…
“Они” не нашли листовок. Им не пришло в голову поискать их внутри королей Франции.
