– Я встретил Дюпра неделю назад, – сказал он. – Он уже объехал фермы и возвращался – его колымага вся была набита пакетами. У него был фонарь под глазом. “Хулиганы”, – сказал он мне. “Слушайте, месье Дюпра, это не хулиганы, и вы это хорошо знаете. Вам не стыдно?” Он стиснул зубы. “И ты тоже, малыш? А я считал тебя хорошим французом”. – “А по‐вашему, что такое сегодня хороший француз?” – “Я тебе скажу, если ты не знаешь. Но меня это не удивляет. Вы забыли даже свою историю. Сейчас хороший француз – тот, кто хорошо держится”. Я остолбенел. Он сидит за рулем своего фургона, бензином его снабжают оккупанты, везет лучшие французские продукты немцам и говорит мне о тех, кто “хорошо держится”! “А что такое, по‐вашему, хорошо держаться?” – “Это значит не сдаваться, не вешать голову и оставаться верным тому, что создало Францию… Вот! – Он показал мне свои руки. – Мой дед и мой отец работали для великой французской кулинарии, и великая французская кулинария никогда не сдавалась, она не знала поражения и никогда не узнает, пока жив будет хоть один Дюпра, чтобы отстаивать ее перед немцами, перед американцами, перед кем угодно! Я знаю, что обо мне думают, я слышал достаточно. Что я из кожи вон лезу, чтобы угодить немцам. К черту. Скажи, разве священник в Нотр-Дам мешает немцам преклонять колени? Через двадцать – тридцать лет Франция увидит, что главное спасли Пик, Дюмен, Дюпра и еще несколько человек. Однажды вся Франция совершит сюда паломничество, и имена великих кулинаров возвестят миру о величии нашей страны! Однажды, мой мальчик, кто бы ни выиграл войну, Германия, Америка или Россия, эту страну ждет хаос, и, чтобы в чем‐то разобраться, останется только справочник Мишлена, и даже этого будет недостаточно! Тогда‐то возьмутся за справочники, я тебе говорю!”
Сенешаль замолчал.
– Он в отчаянии, – сказал я. – Не надо забывать, что он из поколения, воевавшего в четырнадцатом году.
Он улыбнулся мне:
– Он немного похож на твоего дядю с его воздушными змеями.
– Думаю, ему плевать на всех, – сказал Вижье. – Он весь отдается любви к своему ремеслу и потешается над нами.
Месье Пендер был несколько смущен.
– У Дюпра есть определенное представление о Франции, – пробормотал он.
– Что?! – заревел Жомбе. – И это говорите вы, месье Пендер?
– Успокойтесь, друг мой. Потому что следует все же рассмотреть одну гипотезу…
Мы ждали.
– А если Дюпра – ясновидящий? – тихо сказал месье Пендер. – Если он видит далеко вперед? Если он действительно провидит будущее?
– Не понимаю, – проворчал Жомбе.
– Может быть, Дюпра – единственный среди нас, кто ясно видит будущее страны, и когда, предположим, нас убьют, а немцев победят, все это закончится, может быть, величием… кулинарии. Можно поставить вопрос следующим образом: кто здесь пойдет на смерть ради того, чтобы Франция стала “Прелестным уголком” Европы?
– Дюпра, – сказал я.
– Из любви или из ненависти? – спросил Гедар.
– Кажется, они достаточно хорошо уживаются вместе, – сказал я. – Кто крепко любит, крепко бьет и так далее. Думаю, если бы он опять очутился в окопах четырнадцатого года с винтовкой в руке, он мог бы дать нам понять, что у него на сердце.
– Посмотрите, – сказал Жомбе.
Мы подошли к окну. Четыре лица – три молодых, одно старое. Занавески из тонкой бумажной материи с розовыми и желтыми цветочками.
Господа разъезжались из ресторана.
Там были начальник гестапо Грюбер, двое его французских коллег, Марль и Денье, и группа летчиков, среди которых я узнал Ханса.
– Подложить туда бомбу, – сказал Жомбе. – И сжечь “Прелестный уголок” дотла.
– Такой поступок слишком дорого обойдется населению, – сказал я.
Я чувствовал себя неуверенно. Я хорошо понимал Марселена Дюпра, его отчаяние, искренность и притворство, его хитрость и подлинное чувство, и понимал его возвышающуюся над всем верность своему призванию. Я не сомневался, что в бешенстве и унижении ветерана Первой мировой французская кулинария стала “последним окопом”. Это было некое сознательное ослепление, иной взгляд на вещи, позволяющий уцепиться за что‐то, чтобы не утонуть. Конечно, я не смешивал храмы с пирогами, но, будучи воспитан среди воздушных змеев “безумца Флёри”, испытывал нежность ко всему, что позволяет человеку отдавать лучшую часть самого себя.
– Знаю, вам это кажется нелепым, но не забывайте, что три поколения Дюпра до Марселена были кулинарами. Поражение и падение всего, во что он верил, глубоко травмировало его, и он отдался душой и телом тому, что осталось.
– Да, куриным эскалопам под соусом “королева Медок”, – прорычал Жомбе. – Ты издеваешься, Флёри.
У меня был готов план, о котором я уже говорил Сенешалю.
– Вместо того чтобы уничтожать “Прелестный уголок”, надо его использовать. Благодаря вину немцы много и очень свободно говорят за столом. Надо поместить в ресторан кого‐нибудь, кто знал бы немецкий и передавал нам сведения. Лондону гораздо больше нужна информация, чем шумные действия.
