Чувствуя волну, которой даже имени нет, ярость, белее снега зимой, Кутузов задохнулся. Видимо, рановато выпустила его Аня. Надо было дать профессору ещё полежать, отомлеться на журнальном столике под пирамидой, поплакать у подножия своей возлюбленной. "Как она там? - вдруг встрепенулся он. И неясно, где дом, в котором он безалаберно бросил всё своё богатство, свою сущность, свою любовь. - А вдруг Аня опоздает? Да где же я?"
Люди шли, шли, у всех оказались и лица, и пальто, и никто не хотел читать Библию. С ума все посходили! А президенты?.. Столько разговоров, такая обширная научная литература, небесный пафос, "библейская тема в романах имярека" в горах диссертаций! О, твари дрожащие! - затрясся гневом Кутузов.
Толкнув кого-то и не заметив, он услышал:
- Простите, пожалуйста, у вас нет носового платочка?
- Нет, - бросил Кутузов, продолжая движение, но вопрос перепоставили иначе:
- А у вас нет бутылочки с водой?
От бутылочки, вздрогнув, Кутузов чебурахнулся в мир невинных людей, обернулся и увидел мальчика лет восьми с разбитым носиком. Текла кровь, а смущённый ребёнок явно хотел, чтоб она перестала течь, плащик испачкает. Вот, уже испачкала.
Вид крови для любого мужчины - шок, но иногда и положительный. Кутузов опомнился:
- Что с тобой? Кто тебя?
- Вы… Случайно. Простите меня, я сам попался вам под руку. Платочка нет?
Кутузов пошарил по карманам, оглянулся, увидел вывеску "Аптека" и потащил туда малыша. Тот пошёл покорно, только носик поднял и голову запрокинул.
В аптеке все сразу всё разглядели, выбили чек на вату и салфетки, но денег у Кутузова с собой не было, и он машинально протянул в кассу Библию, искренне полагая, что тут наверняка сработает.
- Папаша, я ведь кассу вечером налом сдаю! - усмехнулась кассирша, подумав, дядя шутит.
- У меня нет денег, возьмите книгу, она хорошая, коллекционная…
- Да и без вас читала, хорошая, как же! Эй, Мань, тебе опиума не надо? У тебя вроде сынок ударился в это дело…
"У Мани есть сынок, и тоже ударился", - сочувственно подумал Кутузов.
Уборщица Маня приостановила свой труд, побрела в сторону кассы, но ей наперерез рванул бритоголовый - откуда они только берутся в неожиданных местах! - с короткой шеей и недвусмысленными бицепсами:
- Что, мать, совсем уже? Думаешь, если в аптеке пашешь, можно сынку и травку, и
герыч, мож, ты сюда устроилась тырить?! А ты, - зыркнул он на кассиршу, - сейчас ребят позову, они поговорят и с её сынком, и с тобой, курва…
Короткую немую сцену, пока и Маня, и кассирша глотали воздух, счастливым образом прервал ребёнок. Отринув и беспокойство, и платочковый стиль, он степенно подошёл к скинхеду и внятно изложил:
- Ты, дяденька, идиот. Опиум упомянут в значении религия, а у моего старшего товарища с собой Библия. Я тебе покажу, как время моё тратить и кровь! Разговорился тут…
Обнаружив себя товарищем пострадавшего, Кутузов обмяк, но не без удовольствия досмотрел, как малыш прицыкнул, притопнул и практически выгнал чрезмерно бдительного посетителя из аптеки - без покупки.
Тётки, оправившись, расхохотались, подарили ребёнку всё за свой счёт, а Библию велели Кутузову домой нести.
На улице профессор неловко потрепал мальчика по плечу и на всякий случай спросил имя. Мальчик охотно ответил, что вряд ли Кутузов его запомнит, ведь такой рассеянный.
- Почему? - изумился Кутузов, хотя вряд ли стоило так уж изумляться.
- Видите ли, я всех вижу насквозь. Слышали про детей индиго?
- Кажется, да, или не кажется… Не знаю, - честно сказал профессор. - Вроде мумбо-юмбо?
- Нет, - хладнокровно сказал мальчик. - Но ещё услышите. Если доживёте…
- До чего? До чего я доживу?! - оживился Кутузов, но мальчик уже ушёл. И как же удалось ему так быстро исчезнуть, непонятно.
Кутузов устал, и тягуче, колко заболели ноги, особенно ступни. Помимо воли
память выбросила суеверный шёпот жены: "Когда болят ноги, значит, не туда идёшь".
Тьфу, пропасть… Он всегда смеялся над её верованиями в болезни-не-туда-идёшь-не-там-сидишь-не-то-читаешь и прочая. А тут вылезло!
Ноги ныли все сильнее, горели пальцы, дёргало в пятках. Ботинки были отличные, не тёрли, не чуялись, но дискомфорт нарастал.
Ладно, плюнул Кутузов, где в этом городе отдыхают сидя? Где скамейки нашей молодости? Протаскавшись ещё полчаса, профессор узнал: изведены скамейки под корень. Сидеть в Москве негде. А жить? Как тут жить?
Ух ты, наконец! Название: проспект Мира. Оказывается, всё это время он болтается по миру! Ну хоть что-то.
Слова, слова, их игра всегда приводила профессора в рабочее состояние; и сейчас удачно переглючило, и сам подвернулся миленький скверик, а на дорожке - белая грязная лавочка.
На неё было страшно смотреть: бумажки, пятна, следы лужиц и разводы радуги. Он брезгливо и обиженно поморщился, поскольку в ногах началась африканская агония, их дергало, жгло, давило и скручивало. И он рухнул на непрезентабельную поверхность и коротко поглядел-проверился, не видел ли кто.
