Кутузов сказал Ане, что устроился на телевидение консультантом по русскому языку, но она не поверила. Он и не настаивал. Она потом узнает правду и восхитится. Он хотел восхитить её. Деньги он заработает на гламурных идиотах и выкупит у зверя свою Библию, а потом совершит ещё что-то потрясающее, звонкое, великолепное. Пока не известно что. Все старые затеи - банкроты. Новые не приходят, не увлекают, и даже милый друг удав что-то перестал извиваться, не сыплет горошинками жемчужных литер, не давит и не дарит.
Сегодня Кутузов млел на журнальном столике, светло глядя в потолок. Мозговые
отделы бойко сплетничали, до последней буквы вылизывая сладчайшее воспоминание о минувших эфирах на кабельном телевидении.
Мир притих, опасаясь потревожить негу телегероя. Аня лежала в кожаном кресле, перелистывая русско-китайский словарь. По выходным она учила новые языки, но сегодня решила побездельничать, поэтому рассматривала книгу, известную ей до молекулы. В её левой ладошке дремал мобильничек. Кутузов дал Анжелике номер
Аниного телефончика, чтобы продюсер по гостям услышала в трубке её мелодичное ни хао. Престиж.
Правая рука профессора поглаживала основание пирамиды, в которое заложены самые крупные экземпляры коллекции. В очереди на дарение они последние. Рассосутся мелкие, верхушные, разойдутся по гламурным конурам алчных пустобрёхов, таящих свои суеверия под личиной веры, тогда он раздаст огромные нижние кирпичи тем, кто вызовет у него хоть одно доброе чувство, например, доверие, или приветливость, или расположение. Или даже любовь.
Сейчас он остро, иголочками по телу, с настойчивым блаженством переживал второй
эфир, куда был зван и явился враг. За тот час Кутузов пережил нечто необъяснимое и пытался понять зубосверлящее переживание, но понимание ускользало, не находя никакой разумной опоры.
Кабельная телередакция не имела претензий к философским позициям випов. Конфессиональная ориентация, финансовый взлёт, половой размах, личная судьба - всё это не имело значения в свете генеральной линии "Шоу толка": нужна невидаль на грани нового жанра. Об этом и был договор с главным редактором. Кутузов и совершал: невидаль на грани.
Пришёл в эфир отец Анисий, необычайно популярный в широких народных массах.
Батюшка был прекрасная картина. Осанистый, бело-розовый в пушистой седой бороде, игрушечный носик пуговкой, живые круглые глаза, стрельчато удлинённые к вискам гусиными лапками.
Он сел перед камерой, словно в кресло дантиста, но сдержанно. "Всё-таки ровным счётом никто у нас не умеет прятать истинных чувств, питаемых к любому телевидению и СМИ в целом", - злорадно подумал ведущий, во всяком попе чуявший страшного и безусловного соперника.
Кутузов был строг и внимателен, будто монастырский благочинный. Ничего лишнего,
ни единой краски в выражении. Вежливость и, будь она неладна, - наблюдательность!
Он увидел, как хороши полированные ноготки гостя, и почувствовал бешеный прилив. Начиная программу, он уже предчувствовал изумительный продукт аудиовизуального искусства.
- Отец Анисий, мы с вами живём в великом и величественном городе, ежесекундно искушаемом бесами, бесенятами, красными дьяволятами… - наслаждался Кутузов речью.
Отец Анисий чуть заметно кивнул. Бесспорно. В искушаемом.
- Я думаю, вы страдаете не меньше других людей, а скорее - больше других: вы принимаете человеческие страдания близко к сердцу, вы плачете над каждым разбитым корытом вместе с этими несчастными старухами, которым совершенно точно никогда не бывать Шамаханскими царицами…
Отец Анисий кивнул менее заметно. Пуговка носика приподнялась, будто принюхиваясь - откуда понесло?
- Скажите нашим зрителям, уважаемый отец Анисий, можно ли в этих условиях, когда мир полон зла, действительно верить в вашего Бога?
- Верить или не верить - это как вам будет угодно, сударь, - неожиданно светски ответил священник, не принимая бесцеремонного кутузовского вызова.
- Мне? - растерялся Кутузов, надеявшийся, что батюшку понесёт, как и всех его сотрудников, по обычной колее типа скорбями спасётся человек!..
- Вам. Ведь вопросы здесь задаёте вы? Значит, это интересно вам. Иначе вы не стали бы этого делать, правда? - мягко уточнил отец Анисий.
- Любой журналист говорит прежде всего от имени своей аудитории, от народа, - защитился Кутузов кусочком из одной старой университетской методички. - А вы говорите от имени Бога. У нас с вами очень похожие профессии…
- В том смысле, что глас народа - глас Божий? - улыбнулся отец Анисий обезоруживающе добродушно.
- Именно. Вы не могли бы всё-таки ответить на мой первый вопрос? - повторился Кутузов, понимая, что это уже похоже на допрос. Неловкость.
- Нет, - просто сказал священник.
За кулисами затаили дыхание: тутошние гости никогда не отказывались говорить, ибо прихожанин любого телевидения, даже кабельного, чувствует себя обязанным и готов трещать без умолку - из ложно понятой учтивости.
