Часто говорят: члены политбюро столь же виновны в массовых репрессиях, как и Сталин, у Хрущева, мол, руки по локоть в крови, а он все свалил на вождя… Но ведь как только умер Сталин, массовые репрессии прекратились! Сразу! В тот же день! Да, и после 1953 года преследовали инакомыслящих, были политзаключенные. Но массовый террор остался в прошлом. Это неопровержимо доказывает, что его вдохновителем и организатором был Сталин.
Другие члены политбюро к нему присоединялись. Одни, как Молотов, — потому что полностью одобряли его идеи и методы. Остальные, как Хрущев, — вынужденно, поскольку соучастие в преступлениях было обязанностью руководства страны. Но как только представилась возможность прекратить убийства, Никита Сергеевич это сделал.
Но хрущевская десталинизация была частичной, двойственной, противоречивой.
«Невозможно было сразу представить себе, что Сталин — убийца и изверг, — вспоминал Хрущев. — Мы создали, грубо говоря, версию о роли Берии: дескать, Берия полностью отвечает за злоупотребления, которые совершались при Сталине. Мы находились в плену этой версии, нами же созданной: не бог виноват, а угодники, которые плохо докладывали богу. Здесь не было логики, потому что Берия пришел уже после того, как главная мясорубка сделала свое дело, то есть Сталин все сделал руками Ягоды и Ежова. Не Берия создал Сталина, а Сталин создал Берию».
6 августа 1956 года Хрущев выступал на общем партийном собрании аппарата ЦК КПСС. Он, как это часто делал, начал с шутки:
— Я не собирался выступать на сегодняшнем собрании. Но ко мне подошел секретарь нашей партийной организации товарищ Лукьянов и спросил: выступлю я или нет. Я ответил ему, что выступать не собирался. Тогда он сказал: хорошо бы вам выступить.
Хрущев говорил о позитивном влиянии XX съезда, но посочувствовал работникам идеологического фронта, которым пришлось развернуться на сто восемьдесят градусов и критиковать то, что они столько лет восхваляли:
— Очень многие товарищи — бедняги (пусть они на меня за это не обижаются), работающие на различных участках идеологического фронта, да почти все товарищи, против «ошибок» которых теперь борются, да и те, которые борются с этими ошибками, сами в той или иной мере замазаны в этом деле.
В зале засмеялись. Но как-то невесело.
19 мая 1957 года в правительственной резиденции Хрущев устроил встречу с деятелями литературы и искусства. Для начала он напугал слушателей. Как раз накануне вернулся из поездки в Индонезию председатель президиума Верховного Совета СССР Климент Ворошилов. О его успешном визите в дружественную страну писали газеты. И вдруг Хрущев сказал:
— Вы думаете, что у нас уже бесклассовое общество, врагов нет, что же, с молитвами будем жить дальше? Я расскажу вам один секрет… Как вы считаете — можно вам сказать его? Ворошилов находился в Джакарте, а мы знаем, чья агентура поехала уничтожить самолет с Ворошиловым. Да, да.
— Чья? — поинтересовалась писательница Мариэтта Сергеевна Шагинян, известная своей дотошностью.
Хрущев прямого вопроса не ожидал. Отрезал:
— Этого я вам не скажу. (Смех.) Не все ли вам равно? Наших врагов, а какая разница — американская или французская, от этого не легче… Враги существуют, и оружие надо держать наготове и прежде всего держать главное оружие — идеологическое оружие в порядке. Сейчас хотят разложить с идеологического фронта, поэтому ваш участок фронта, участок писателей, самый главный, потому что через вас хотят, влияя на вас, разлагать наше общество…
Снова вмешалась Мариэтта Шагинян:
— А можно спросить: есть ли в Армянской республике масло? Мы идем к коммунизму, а население кричит — где же масло?
Недовольный Хрущев повернулся к представителю Армении:
— У вас нет масла?
— Масло есть, сахар есть. Правда, масла стало поменьше…
— А когда я была. — продолжала Шагинян, которую нельзя было сбить с толку, — масла не было.
— Она была в марте, — оправдывался представитель республики, — действительно, один-два дня не было.
— Там живут мои родственники, — настаивала Шагинян. — Масла там нет.
— Мариэтта Сергеевна, — пытались ее урезонить, — такой случай может быть и впредь один раз в году.
— Как туда ни приеду, так масла нет, — упрямо констатировала Шагинян.
На самом деле Никита Сергеевич представлял себе, как скудно живут люди. Честно говорил:
— Я был рабочим, социализма не было, а картошка была. Сейчас социализм построили, а картошки нет… Я был лучше обеспечен в дореволюционное время, работая простым слесарем, зарабатывал сорок пять рублей при ценах на черный хлеб в две копейки, на белый — четыре копейки, фунт сала — двадцать две копейки, яйцо стоило копейку, ботинки, самые лучшие «Скороходовские», — до семи рублей. Чего уж тут сравнивать?
Когда речь шла о практических делах, он не витал в эмпиреях. Говорил с горечью:
— Ведь люди живут в подвалах, а некоторые даже и без подвалов, неизвестно, где они ютятся…
