Вынув из кармана небольшие прямоугольные часы, подаренные известным американским физиком Лео Сци-лардом, стальной футляр которых состоял из двух расходящихся в разные стороны половинок, Хрущев, как бы забавляясь, стал бесцельно открывать и закрывать их: часы от этого подзаводились и были надежны тем, что не разбивались при падении. Упав из рук несколько раз, они продолжали идти как ни в чем не бывало. А древнего предсказания, что часы падают не к добру, Хрущев не знал.
Лидер размышлял, что следует предпринять для безопасности и сохранения власти. Он понимал, что в его низвержении задействованы большие силы. Так стоит ли противопоставлять им кажущуюся силу свою и подвергать опасности людей, семью и государство?
Не зря же затеяна эта игра с Аджубеем. Накануне отъезда в Пицунду Хрущев поручил зятю деликатную поездку в ФРГ, с целью подразузнать, как говорится, на месте политическую обстановку в этой ведущей капиталистической стране и попытаться установить прямые контакты с ее руководством. Усердие Алексея Ивановича обернулось конфузом. В ответ на осторожный зондаж немцев, сможет ли улучшению отношений между Россией и Западной Германией способствовать ликвидация берлинской стены, Аджубей, ничтоже сумняшеся, заявил: «Когда придет Никита Сергеевич и сам убедится, какие немцы прекрасные ребята, то от берлинской стены не останется камня на камне». Заявление зятя, записанное КГБ на магнитофон, было истолковано как предательское и стало компрометирующим материалом.
Хрущев попросил Аджубея явиться к Подгорному, а тот достал из стола донесение и зачитал: «Находясь с группой советских журналистов в Западной Германии, А. И. Аджубей во время одного из интервью заявил: «Вы спрашиваете о берлинской стене? Не волнуйтесь, приеду в Москву, скажу папе, и мы ее сломаем!»
Так или иначе все происходило, но суть сообщения давала основания полагать, что снос берлинской стены намечался еще при Хрущеве, и понятно, что к объяснению по столь решительному заявлению зятя тесть готов не был и потому заметно волновался.
Зазвонил правительственный телефон-вертушка. Сообщили, что произведен еще один успешный запуск космонавтов. Хрущев с Микояном поочередно поздравили покорителей космоса, пожелали благополучного возвращения и на радостях прошли прогуляться вдоль побережья.
О море, море, кто тебя усеял грустными мечтами?..
Редко море бывает веселым. Даже в абсолютный штиль, когда вблизи оно переливается бликами и солнечными зайчиками, вдалеке веселость как бы приглушается спокойным раздумьем, напоминающим грусть. Происходит это, видимо, потому, что море чаще бывает свидетелем разлук, нежели встреч. К нему, как к другу, люди идут смыть наносное и поверить сокровенное.
Вот и теперь, когда Хрущев поверял думы Анастасу, на самом деле он поверял их морю, доверял вечности. Если вы захотите когда-то узнать раздумья Хрущева в последние дни его правления, поезжайте на пицундское побережье и прислушайтесь. Море при этом то вспыхнет фейерверком, то зааплодирует всплесками, то захохочет гомерическим хохотом. Оно раскроет состояние души того экспрессивного, эмоционального, нервного, неровного и самоуверенного человека.
Когда же в соленые, насквозь прозрачные, до дна видимые воды Черного моря с разбегу нырнет бесштанный голопопик, на память придут скабрезные строки неизвестного автора, подводящие итог правлению этого случайно оказавшегося на гребне власти человека:
Грубо отесаны стихи, но по существу справедливы.
В последние годы правления Хрущева дифирамбы и фанфары в его честь звенели несмолкаемо. Начинал их, как обычно, серый кардинал — Михаил Суслов, и не в глаза, не возле, а далеко со стороны. Уезжал в отдаленные области и как бы ненароком аукал: «Дорогой Никита Сергеевич!» Аукал, аукал, а в Москву возвращаться не торопился до тех пор, пока не получалось как по пословице: «Как аукнется, так и откликнется». Ждать отклика приходилось недолго. Ибо если сам кардинал с партийного амвона возликовал, то пение его тут же подхватывали партийные протодьяконы Кириленко, Брежнев, Подгорный, Микоян, с оглядкою — Косыгин.
Льстивых эпитетов в честь лоснящегося владыки не жалели. И вот без них уже не обходится ни одно выступление, ни маломальское торжество, ни простой разговор. Владыка к эпитетам привыкает. Они становятся бальзамом его души, необходимой приправой к каждому в его честь словесному блюду, которое на самом деле является словесным блудом. И владыка уже не просто человек, а непогрешимый мессия, пророк страны, которая дышит на ладан, но делает вид, что крепка и могуча, и потихоньку подпевает трубадурам.
Какое же емкое слово «трубадур», от слов «труба» — «дура». По-другому-то оно должно бы трубадулом называться.
