На лице Прокулы появилось подобие улыбки.
— Колонна храма, — пробормотала она, — matrona patriae. Если бы Катон[29], защитник республиканских добродетелей, родился бы женщиной, то мы знали бы, кем была Антония в своей прежней жизни. А ты… как получилось, что ты при том воспитании, которое она тебе, несомненно…
— …дала, — сказала Клеопатра. — Но, получив такое воспитание, я могла быть только весталкой[30] или проституткой. Тогда я бежала. Лучше быть проституткой в Канопосе, чем весталкой в Риме. Прежде всего я хотела избавиться от… того окружения, где за всеми следили, в котором каждое сказанное слово передавалось Ливии Августе.
— Это было действительно так ужасно? — Теперь Прокула уже не говорила ледяным голосом. Напротив, ее голос звучал почти сочувствующе.
— Да, для тех, кто был в непосредственном окружении императора, это было невыносимо. Тем более что Антония не была любимицей Ливии.
— Я знаю, и боги это тоже знают. — Кривая улыбка исказила лицо Клавдии. — Друз, блестящий и любимый брат мрачного Тиберия… Любимец Августа. А потом, получив ранение, он слег… И умер, после того как Ливия прислала к нему своего лечащего врача. Так поговаривали, ведь Ливия хотела видеть императором своего старшего сына Тиберия. После этого Август мечтал усыновить Германика, сына Друза, такого же блестящего, как и отец. Я слышала, будто Ливия убедила его, чтобы он заставил Тиберия усыновить своего собственного внука, и Тиберий стал императором… Знаешь ли ты кого-нибудь в пределах ойкумены, у кого есть больше оснований ненавидеть Ливию до смерти?
Клеопатра на мгновение застыла, пораженная. Потом медленно, подбирая слова, ответила:
— Одна из добродетелей Антонии — неумение ненавидеть.
— Однако вернемся к тебе. Я почти могу тебя понять. Побег? О да, прочь от Ливии, этой черной паучихи-убийцы, которая высосала все соки из Рима, чтобы сделать своего сына императором.
— Теперь ты мне веришь, что я не появилась бы здесь без нужды? Что у меня нет намерения становиться между тобой и прокуратором?
Клавдия кивнула. «Нерешительно и как-то неуверенно. Странно для такой женщины, как Прокула», — подумала Клеопатра.
— Поговорим о тебе, — сказала она.
— Обо мне? Почему?
— Ты Прокула Скрибония, не правда ли? Твой дед был двоюродным братом первой жены Августа Октавиана, Скрибонии. Разве это не свидетельствует о нашем с тобой родстве, пусть и очень дальнем?
Прокула громко рассмеялась.
— Чтобы пересчитать звенья цепи, которые лежат между нами, не хватило бы пальцев на двух руках. Но я понимаю, что ты имеешь в виду.
Она встала, обошла вокруг стола, протянула руку и помогла Клеопатре подняться с табурета.
— Давай сядем рядом и продолжим беседу, — сказала она. — Пятиюродная сестра? Семиюродная племянница?
— Это звучит так, будто и то, и другое тебя удивляет.
Прокула опустилась в кресло, постучав по спинке другого. Клеопатра села.
— Я была удивлена тем, — сказала Прокула, — что в самых узких кругах так много ужасного.
— Ты думала, Август имел влияние на Антонию?
— Мы очень мало знали об этом. Поэтому…
Вполголоса, будто опасаясь, что ее кто-то подслушает, Клеопатра сказала:
— Говорят даже, что Ливия отравила Августа, чтобы быть уверенной, что в случае его смерти у Германика не будет возможности. Чтобы Тиберий…
— Мы не входили в высшее общество, — перебила ее Клавдия. — Женитьба Октавиана, который тогда еще не был Августом, на Скрибонии была чисто политическим мероприятием. Брак продлился недолго, и, кроме дочери Юлии, от него ничего не осталось. — Прокула замолчала. Когда Клеопатра попыталась ей ответить, она подняла руку.
— Дай мне подумать. Ваш караван. Ао Хидис и этот князь-разбойник Бельхадад. Руфус, которого ты считаешь человеком Сейана…
— Я не считаю его человеком Сейана. Он мне об этом сам сказал. Однозначно намекнул. К чему ты клонишь?
— Антония…
— А… — Клеопатра почувствовала, будто холодная рука сжимает ее сердце. Это был леденящий душу страх, связанный с воспоминаниями о добродетели и опасениями, что ее прошлое вновь неожиданно всплывет.
— Ты все еще поддерживаешь связь с ней?
— С Антонией? Ты считаешь, что она захотела бы… знать что-либо о такой, как я? — спросила Клеопатра запинаясь, будто что-то мешало ей говорить.
— Она добродетельное зеркальное отражение дьяволицы Ливии, — задумчиво произнесла Прокула. — Во всех подробностях.
Клеопатра промолчала, внутренне сжавшись. Она боялась того, что Прокула скажет дальше.
— Что касается влияния. Ты знаешь, кому Пилат обязан своей должностью прокуратора?
— Антонии?
— Антонии. Она обладает властью благодаря знаниям, приобретенным ею, и пользуется ими, потому что привыкла делать добро. Это значит, что свинья на козьем острове… император боится ее. По твоему делу можно было бы обратиться к Антонии.
Хриплым голосом Клеопатра медленно сказала:
— Если бы я была тогда в Александрии, я бы, возможно, попробовала бы. Но из Береники или из Адена…
— Но ты же поддерживаешь связь с ней, — голос Прокулы звучал утвердительно, — и знаешь, как она понимает долг, не правда ли? В том числе и долг, касающийся заботы о дочери одной из ее служанок.
