Та часть белья, что не попадает в цемент, несется по направлению к Мертвому морю. Но не долетает, оказывается на овечьих пастбищах ближайшей арабской деревеньки – безлиственной, стыдливой, в окружении голубых бугорков. Значит, сила ветра преувеличена высотою, скоростью пролета облаков, открытым пространством. А мне до этого наблюдения казалось, что прыгни я с крыши, то будет меня телепать-кувыркать, разносить-вздымать, покуда не шлепнет о дальний пригорок смесью кетчупа, сырого яйца и чего-то вроде этого пласта красноватой селедки с выпершими паутинными косточками. Селедка по имени «матиас» упала на пол и в пищу теперь не пригодна.
С одиннадцати утра до часу дня я вставал, умывался-одевался (чистил зубы пастой «Смайл», что подвергалась неоднократной рекламе Хашимитского королевского телевидения, вытирал задницу туалетной бумагой «Молетт» – устаю я от внимания к именам бытовых продуктов, но так надо: знамение времен), шел в бакалейную лавочку курляндского-эстляндского выходца, известного у нас в квартале под именем Лева-людоед. Выходец вознамерился продать мне по самовольно завышенным ценам субсидированные государством белый батон, пакет молока, стаканчик сметаны, сто граммов сыра, сто граммов масла, пачку сигарет «Нельсон».
С едва видимым ускорением он повторял названия приобретаемой мною чухни. Повторил – и выдавил чек из автоматической кассы: нам вашего не надо. Я чек изучил и, глядя на банки ананасного компота, стоящие на подпотолочной полке, спросил: «Третья цифра снизу – что?» Научись, выходец, моему короткому взреву на последнем слоге: так унтер из Курдистана вопрошал меня насчет ржавчины в затворе.
– Я дико извиняюсь, – ответил выходец. – Ты ж понимаешь, что я тебя не на…бываю. Местную гниду…, черного, а своего человека – я еще не настолько дешевый.
Вычеркнул, пересчитал, подвел итог – и назвал истинную цену белого батона, пакета молока, стаканчика сметаны, ста граммов сыра, ста граммов масла, пачки сигарет «Нельсон».
На завтрак я приготовил поджаренный в масле хлеб, сыр, чай, пять черных маслин. Маслины, чай, а также немногочисленную колбасу я беру в магазине валютного вида, расположенном в районе проживания
Есть часы от пяти до семи. К ним надо готовиться, их надо пройти, постоять, пробыть, не давая себе воли признаться – что это за часы. С четырех часов надо готовиться: одеревенеть, превратиться в сухое растеньице с полым стеблем, ни в коем случае не видеть измерителей времени – и тогда все пройдет. Нельзя звонить по телефону: никого из мало-мальски хороших людей дома не окажется, а напорешься на сукотину, которой в жизни не позвонил бы – если б не часы от пяти и до семи. Стыдно потом будет – после часов от пяти и до семи. Не звони, Витя, не звони, Витя. Книжечку почитай – у тебя их как грязи, две тысячи экземпляров. Главное, двигайся упорядоченно и системно. Из жандармерии тебя перевели? – Не скрою, перевели. Из армии тебя выгнали за душевную нестабильность? Выгнали. На пристойную работу тебя берут? Не берут. А делать ты что-нибудь можешь? Не можешь. А желаешь? Не желаешь. Так я и знал. Тогда пойдем дальше. А как ты себя чувствуешь? А хорошо. Само собой. А стишок новый хочешь продекламировать? Хочу. Так декламируй! Декламирую: от пяти и до семи – Вечер Смертныя Тоски. От тюрьмы да от сумы – голоски да лоскутки. А дальше? Будьте любезны: зарекался, а попал – не был загодя готов. Пузырями выпал пар тридцати моих годов. Замечательные стишки. Двадцати моих годов, тридцати моих годов, сорока моих годов. На десять лет в каждую сторону стишками себя обеспечил. А как насчет обязательности каждого слова в настоящем художественном произведении? А как насчет того, чтобы сходить на… Ну-у-у, за такой аргумент…
Телефон зазвенел. Зазвенел телефон, потому что уже семь часов и три минуты. Еще раз проскочило.
– Да.
– Витька, привет.
– Верста, садись в тачку и приезжай, только мгновенно.
– Во тебе! Потом в семь утра вставать и ехать обратно.
– А чего ты звонишь?
– Так, пропал ты что-то, вот я и решила узнать – может, ты сдох.
– Нет.
– Ну и слава Богу. Чем ты занят?
– Жизнью.
– Ясно. Будь здоров, дорого разговаривать. Мог бы девушке перезвонить.
– Я сейчас приеду.
– Приезжай. Но учти…
– Явления менструального цикла?
– Явления. И чтобы не было разговоров о русской и зарубежной литературе, арабо-израильском конфликте и прочего стеба. Серьезно, Витя, я не шучу. Мне это неинтересно, понял?
– Некоторые говорили, что телефонные разговоры между Иерусалимом и Тель-Авивом стоят бабки…
– Я тебя предупреждаю. А то ты после расстраиваешься, а я злюсь.
– Я поехал.
