Возлюбленная тень полностью

Старчевского с женою и дочкой поселили в приморской гостинице «Зеленый берег», превращенной в центр интеграции . На своей двери Эммануил прибил табличку: «Доктор психиатрии», написал в газетку статью «Преодоление», где разъяснил, что отсутствие национального чувства и боязнь идентификации со своим народом – психическое заболевание. Он, Эммануил, здоров, и вместился в нем полный припас новой речи, а презренные терапевты (в неизбежном и ближайшем будущем семейные лекари ) пять лет подряд тыкают пальцем в пациента, спрашивая: «Это болит или это болит?» Что – это?! Как в студенческих меданекдотах: диагноз – воспаление руки, воспаление ноги, укус неизвестным животным, вылезшим из болота.

В «Зеленом берегу» Старчевский получил лондонское послание Плотникова – с просьбой обнаружить, посетить и воздействовать на Аньку; терапевтически разъяснить, что все, мол, прекрасно, что все остается по-прежнему и что деньги, присылаемые им, Плотниковым, следует использовать по назначению.

Разыскивать Анечку Старчевский не решился, но в ноябре она разыскала его в собственном кабинете; ее облекала какая-то крупноцветастая, совершенно мокрая прелесть.

Боязнь пред бабою – как бы чрезмерная смелость.

– Присядьте, Аня. Нет, не так, ближе. Еще ближе. Вот.

Взгляд: подтягивание нижних век, зрачки чуть приподняты, готовясь закатиться. Вариант прищура.

– Вы опять отодвинулись. Ближе! Во-от… Вы меня боитесь? Нет, скажите правду. Боитесь. Если вы действительно захотите, чтобы я вам помог, – вы должны помочь мне.

Человеческая машина. Пощады бы.

– Вы знаете такое слово – раппорт? Не надо отодвигаться…

– Ты мерзкий… Не надо, пожалуйста, меня трогать… Я пришла, потому что Слава написал… Ты – сука!!! Я скажу Славке, и он тебя убьет!!!

– Я вижу, это у вас… стойкое впечатление, будто все мужчины желали бы… обладать вами.

Пощады бы, пощады бы, пощады бы. Пощады бы.

– Ночью зарежу жену – нападение террористов. Сам – боролся и уцелел. Заберу тебя к себе. Дочка скоро уйдет в университетское общежитие. Я оближу тебя сверху донизу, вымою своим мылом – «Бритиш Фреш».

Пощады бы.

У Старчевского накопилось довольно много предназначенных Анечке стерлингов. Писать Славе о произошедшей во время Анечкиного визита истории – невозможно. Поехать отдать – чуть позже, когда забудет, когда забуду, когда забудем. Пусть приедет сама!

Никаких дневников Арнон Литани на самом деле не вел, однако ж постоянно грозился, надеясь таким образом припугнуть взбрыкивающую память: Арнон желал от нее последовательности и тишины.

Делались лишь отдельные записи, отчего вместо искомой упорядоченности получалось обратное.

«У мамы было две сестры. Отлично помню, что у тети Аси ее младшая – Лия – вышла замуж в тридцать девятом. Уехала с мужем из Львова в Киев перед самой войной: учиться».

Под началом войны понимал Арнон не тридцать девятый, а сорок первый.

«…Мама мне писала – получил ее письмо за неделю до отъезда, – что Лиин муж, Давид Розенкранц, послан во Львов советскими, человек хороший.

Мамины письма до сих пор могу наизусть: “послан советскими, человек хороший…” Вполне возможно, что они с мужем выжили – эвакуировались из Киева».

И еще до десятка строк генеалогии. Вчерашнее возвращение домой – около семи вечера. Арноновы флоксы орошаются автоматическими капельницами.

В это самое время прогуливался житель соседнего домика – от калитки семьи Литани до своей – доктор Артур Эйлон. Настоящая фамилия – Шварцман. Тоже готовился к внешним сношениям, переименовался – но ничего не вышло: пробыл пять лет каким-то десятым атташе и на том стопнулся.

Арнон называл его про себя Пи-Эйч-Ди, согласно надписи на столбике возле соседской калитки. Доктор философии Артур Шварцман-Эйлон.

Шварцман был родом из Харбина, выпускник сначала гимназии имени Федора Михайловича Достоевского, а после – Сорбонны. Преподавал в Университете, знал бессмысленное количество языков. На языках он Арнона и подзуживал. Давно узнав, что «полковник Литани» – так Шварцман прозвал соседа – человек, принимающий решения по русским делам, он при каждой встрече разводил улыбкой точные морщины щек, делал руки караваем – и начинал.

– Доброго здоровьичка вам, батюшка мой, Ваше Превосходительство, Арнон Наумыч!.. Что-то вы нешто с личика-то спали. Никак опять прострел мучит?

Арнон русский знал. Знал? Но он не Максим Горький и не Александр Невский!..

Понемножечку себе. (Что такое «прострел»?) Здоровье в порядке, немножечко устаю на работе… (Блядин сын!)

Эйлон в России не был. Поэтому речь его была – из русских книг. Речь небывалых, надежно мертвых русских людей, словесников гимназии имени Достоевского; чье несуществование зафиксировано , подтверждено – и доктор Артур Эйлон своими придирками к тайному советнику Арнону Литани положения не менял. Нету! Да и не говорил так никто.

– Эх-ма, батюшка мой, Арнон Наумыч… Служба, знать, корень точит! И я давеча у лекаря моего был: профессора Иерушалми Якова Соломоныча знаете небось?

– Когда вы были?