Оно давило на него не так, как это бывает при болезнях естественных, а по-пыточному разумно. Муки наплывали на свою жертву будто бы с неведомой никому стороны, а избавитель обнаруживался только по счастливому стечению обстоятельств. Он выполнял спасительную свою роль почти задаром, или, вернее сказать, – за пустячную услугу; от этого получалась взаимопомощь. Требовалось только догадаться – чем можешь ты, бесполезный, быть полезен? Какою малостью отблагодаришь? Но на второй, много – на третий раз все становилось понятным. Злая пытка прерывалась мгновенно, как только следователь Александр Иванович смещался в правильном, угодном направлении, определять которое ему даже не приходилось. Но спаситель-пытатель, не надеясь на упорного и всегда готового ускользнуть от порученного ему задания Титаренку, время от времени возобновлял действие мук: не в наказание, но чтобы предупредить возможные иллюзии; и затем – опять приостанавливал их; следователь Александр Иванович поневоле, под воздействием своих мытарств, начинал испытывать знакомое многим страдальцам чувство благодарности – за то, что муки их длятся не постоянно, а с перерывами, и из одного этого чувства поступал, как было ему предложено. Вместе с тем никто не покушался на титаренковскую свободу непонимания, реши он пользоваться ею и далее.
Вечером выпили; свояк и коллега, заместитель начальника отдела дознания ГорУВД майор Тимко, родом из Симферополя, принес бутыль настойки на вишневых хвостиках. Осевшие на дне ее штабелем, словно для костра, большею частью удвоенные, они принимали в себя жир и сахар дрянного спирта, насыщая его взамен высокою и тонкою горечью.
Непростой, озадачивающий потребителя вкус напитка был прекрасен; но зато свояк, при его наивной, воспитанной административным сословием южнорусской провинции манере компанейского отдыха отвлекал Александра Ивановича от приятных раздумий вослед невесомому, изначально прохладному веществу, которое пилось едва ли не глаже родниковой воды. Неспособный к среднему роду застольной словесности, Николай Данилович Тимко почитал своим долгом, постоянно возглашая «во!» либо «ну-у!», превозносить скучные полудомашние закуски, поданные Ларою к ужину; аггравировать свой аппетит и свою увлеченность некоторыми спортивными состязаниями; а затем, безо всякого перехода, оцепенело уперши выпростанные из рукавов сорочки локти в столешницу и плавая синими половецкими очами по дальнему углу, стал посвящать Титаренко в какие-то случаи миллионного казнокрадства и сатанического распутства, известные ему по службе, но так и оставшиеся нерасследованными и безнаказанными; свояк говорил больше обиняками и иносказаниями, чрезвычайно отрывисто, так что связного впечатления не оставалось: «Все глухо до предела, – применял он смешные молодежные слова. – Все четко, все, кому надо, свое имеют, проблем нема!» – и здесь его покидала светскость, отчего место пикантной истории, рассказанной снисходительным наблюдателем из верхних, заступала кровная обида и зависть простолюдина, которого не привлекают ни к выгодным негоциациям, ни, соответственно, к развлечениям по успешному исходу этих негоциаций.
Устроенную в виде крутой пирамиды – чему способствовали далеко вверх застриженные виски – физиономию майора наискось перехватывало гримасою; и сочувствовала ему жена Алина, которую Титаренко лет пять тому назад весело, величая сестричкою,
Но выпили ничего; и хоть что-то настойчиво просилось в титаренковский сон, вкрадчиво скреблось под дверью, за которою, на полу пустой, без какой бы то ни было мебели, комнаты, с висящею на шнуре огромною лампою без абажура, сидел, снясь себе самому, следователь Александр Иванович – ночь миновала благополучно, выгороженная ягодными черенками из области беспокойства.
Не будучи вчера в состоянии объяснить дядьке Гупало дорогу в областное бюро, Титаренко договорился с ним – и с матерью покойного Степана Асташева – о встрече в вестибюле прокуратуры. Вслед за чем предстоял дополнительный краткий опрос, поездка – и, в случае достоверного опознания трупа (с занесением сведений о нем в регистрационный журнал и одновременно в акт судебно-медицинского исследования), выдача мертвеца к захоронению или кремации.
А дальше – как уповал Титаренко – располагалась другая жизнь.
Он отнюдь не забыл, а лишь окуклил свои вчерашние ощущения, надеясь, что за какие-нибудь двое суток станет возможным выгнать из памяти все, касающееся до событий в Савинцах, – разом с людьми, задействованными по этому поводу.
