А вокруг – белый еще день, в любую секунду могли появиться прохожие. Но не появился никто. И они ушли.
– …Слава, Боже мой, мне такой страшный сон снился. Я тебе изменила во сне.
– Ну расскажи… Подожди, не надо, напиши здесь, что помнишь, я тебе потом объясню.
– Слава, я не помню… Там было, когда я маленькая гуляла в саду…
– А, все понятно. Сад, деревья – фаллические символы.
– Слушай, может быть, нам тоже подать документы?
– Как, как?
– Подать документы на выезд.
– Аня, в комнате не надо разговаривать.
– А что я сказала? Спокойно подать документы и уехать. Здесь все-таки невозможно жить – я на улицу боюсь выходить, видеть эти рожи…
– Помимо всего прочего – я не еврей, как ты знаешь.
– Фигня! Я еврейка, у меня даже родственники там должны быть.
– Ты же только утром говорила, что сионисты противные.
– А при чем здесь сионисты? Мы уедем и будем жить по-человечески. Я пойду работать и учиться, а ты будешь писать.
– Если уедем, я писать больше не буду…
– Ну будешь преподавать английский.
Расскажу невеждам все, что знаю, – и замолчу, а текущие события пусть текут без меня, или работать там по проблемам советологии, они же там ничего не знают, создать, наконец, методику, я английским свободно владею, но там же, в Израиле, национализм, но можно же в Америку, Германию, окурки только в пепельницу, в самом деле – жениться на ней и уехать, еврейская жена не роскошь, а средство передвижения, пусть они свои микрофоны туда протянут, подонки, убийцы…
– Мы еще обсудим, Аня, это не к спеху, это – последний звонок, пойми.
Как какой-нибудь Тургенев, пробуждая любовное чувство героини, сволакивает ее в весеннюю канаву с талою водой, так и слова Плотникова о звонке совпали со звонком натуральным – в двери. Звонят – пришли посторонние: агенты или сионисты. Агенты не приходят никогда – пришли обещанные Липский, Розов, Минкин.
Три табуретки принесены из кухни: на тахте могут сидеть только хозяин и Анечка. Но Анечка – не сидит, а заносит в комнату, путаясь и спохватываясь, некоторую посуду, сахарницу, сухарницу с полудомашним тортом: коржи из магазина «Полуфабрикаты», крем собственного верчения.
– Как ваши дела э-э-э, Михаил? Борисович? Никаких просветов?
– Михаил без отчества. В Израиле все по именам: министры, военное руководство… Есть даже один генерал, так его по прозвищу называют.
– Совершенно верно. Но насколько я знаю, фамилию там образуют из отцовского имени: такой-то ибн такой-то, как у братьев Стругацких… Нет, нет, без вашей подсказки! Я сейчас попытаюсь сам проникнуть в тайны еврейской ономастики… Михаэль… бен-Барух?
– Точно.
– И еще раз: Ханм бен?
– Нафтали.
– Анатолий значит Нафтали? Будем помнить… Арон Григорьевич, как вы расшифровываетесь? Григорий – это Цви? Ну, тут надо знать язык, на тыке не выскочишь.
– Для вас это вопрос года, вы языки схватываете на лету.
– Схватывал – в прошедшем времени… А если схвачу, произведете меня в евреи? По знакомству разрешите мне миновать обряд инициации…
– Гиюр нам самим не помешает. Ахад-Гаам сказал, что Иерусалим сначала строится в сердце и лишь потом можно совершить восхождение на Землю Отцов.
