Через 36 часов после освобождения Локкарт с группой других высылаемых из России иностранцев сел в тёмный поезд на Ярославском вокзале. Состав подали на далёкие от платформы запасные пути. Добираться пришлось по шпалам, в густом ночном тумане, по грязи. Мура была больна, с высокой температурой. Она ушла, не дождавшись отправления поезда. Брюс долго смотрел, как она ковыляет на подламывающихся каблучках по слякотным шпалам.
Итак, влюбленные расстались, он уехал, она осталась.
Жизнь, однако, продолжалась.
И как сказать, — не продолжалась ли вместе с тем привычная служба Муры, Марии Игнатьевны Закревской-Бенкендорф, таинственной женщины с такой запутанной судьбой, в которой даже она сама порою уже не могла отделить быль от вымысла…
А. Н. Тихонов, муж Варвары Васильевны, был преданнейшим человеком. Горького он обожал. Незадолго до Большой войны ему посчастливилось наткнуться на редчайшую покупку, не слишком дорогую: старинное кольцо с александритом. Камень был изумительной огранки. Драгоценное кольцо Тихонов с трепетом поднёс своему кумиру. Горький тут же подарил его Андреевой, доставив Тихонову тихие страдания. Сейчас, когда в доме воцарилась Мура, кольцо с александритом украшало волосатую лапу Крючкова. Так, в отместку Горькому, Мария Фёдоровна решила одарить услуги своего молоденького секретаря.
Поэтесса Зинаида Гиппиус, дама умная и язвительная, называла «г-жу Андрееву» каботинкой и утверждала, что комиссарши типа Коллонтай и Рейснер, Арманд и Андреевой попросту самые настоящие половые психопатки, которым революция открыла широчайшие возможности для удовлетворения необузданных страстей.
Сейчас Мария Фёдоровна бурно переживала внезапный приступ сценической молодости. После успеха в «Макбете» она вдохновенно играла Дездемону. Окружавшие её льстецы на все лады соревновались в похвалах. Казалось, «комиссарша» начисто забыла о своём возрасте. На вид ей давали не более 35.
Помимо актёрской деятельности она не забывала и о своих государственных обязанностях. Много времени и сил отнимала у неё идея строительства гигантского амфитеатра — для постановки исторических мистерий под открытым небом.
В огромной столовой на Кронверкском со стола не сходил кипящий самовар. Кто-то садился пить чай, а кто-то уже требовал, чтобы подавали ужин. Вечером Мария Фёдоровна уезжала, и в доме устанавливалась относительная тишина. Однако поздно ночью, после спектакля, вваливалась развесёлая компания во главе с хозяйкой.
Алексей Максимович, возвращаясь из издательства, заходил к Шаляпину. В доме друга он отдыхал. Там все усилия домашних были сосредоточены на хозяине. Самым главным считалось его самочувствие, его настроение, его вкусы. Зная, что творится в горьковском доме, Фёдор Иванович совестился перед другом за своё благополучие.
На этот раз Горький застал великого артиста в сильном расстройстве. До него дошли слухи, будто Зиновьев, следя за выполнением Декрета о «красном терроре», высказался с неприкрытой злобой:
— Нечего цацкаться и с Шаляпиным. Подумаешь! Эта сволочь не стоит даже хорошей пули.
— Чёрт их душу знает! — возмущался Фёдор Иванович. — Уж, кажется, и поёшь для них, и даже по-ихнему… Обрезание, что ли, ещё сделать?
Мария Валентиновна, встревоженная сверх всякой меры, искала выхода. Она уже не плакала, глаза её горели сухой яростью.
— Какого чёрта! Кто стрелял в Урицкого? Еврей. А в Ленина? Еврейка. Так при чём здесь Шаляпин? Почему они расстреливают одних русских? Как при Калке: взяли в плен, положили под доски, расселись и пируют… Ну почему ты всё молчишь? — вдруг набрасывалась она на мужа.
Бедный Шаляпин с тяжёлым вздохом лез в затылок.
Следовало, видимо, уезжать. Их, двух русских великанов, примут в любой стране. Но ведь как подумаешь о постоянной жизни на чужбине!.. Сейчас многие рвутся в Америку.
Оба они, и Горький и Шаляпин, побывали в этой стране ещё десять лет назад. Горький тогда написал «Город жёлтого дьявола». Шаляпин желчно высказывался в письмах. «Это же азиаты, — клеймил он американцев. — Не дай Бог, если Россия когда-нибудь доживёт до такой свободы!»
Да, побывать там можно, даже нужно. Но жить всё время?! Нет уж, слуга покорный!
Но ведь и здесь становится совсем невмоготу! «Красный террор» набрал полный мах, в расстрельные подвалы «чрезвычаек» сволакивались тысячи и тысячи невинных жертв, там беспрерывно шла пальба. Мария Валентиновна была права: мстя за Урицкого и Ленина, завоеватели с поразительным упорством дырявили затылки самым образованным представителям русского народа, начисто уничтожая культурный слой нации (как раз ту её часть, на которую у Горького были все надежды в революционном преобразовании России). Наблюдалось дикое торжество людей невежественных и кровожадных.
