— Тимоха, ты чего светишься, как надраенный на Пасху самовар?! Мигом тащи ружьё, коммерсант хренов! — Зная повадки парня поторговаться, Усков поднялся в дом. — А мы с Кузьмичем потолкуем!
В избе было прохладно. Григорий сел за дощатый стол и огляделся. Здесь тоже нищета, хотя вроде бы дед и при колхозной пасеке. Значит, не вор, и держится с достоинством. Старик принес глиняный горшок медовухи и чашку малины:
— Чем богаты, как говорится! Угощайтесь, гражданин начальник!
— Ну, что ты заладил! Начальник, да начальник, такой же мужик как ты!
Комендант снял форменную фуражку и, бросив взгляд на икону святой Богородицы в углу избушки, перекрестил лоб. Пасечник аккуратно разлил медовуху в стаканы.
— Вся власть от Бога, Григорий! — Платон Кузьмич поднял стакан и, приподняв локоть до уровня плеча, выпил.
Гость с недоумением посмотрел на демонстративный жест, который ему показался знакомым, но промолчал и поднял стакан:
— За советскую власть без коммунистов!
Теперь, в свою очередь, хозяин дома внимательно посмотрел на собеседника и кинул пару ягодок в рот, заросший курчавой с проседью бородой. И тут в голове Ускова отчетливо всплыла картина… Они с братом-погодком прячутся на печи в алтайской избе и подглядывают из-за занавески. Мать прислуживает гостям за столом. Все деревенские: соседи, простые женщины и их мужья. Выделяется среди них один, гладко выбритый, с пробором на подстриженной голове, говорит заумно, по-городскому и пьет самогонку по-другому, вскинув локоть до уровня плеча. Пацаны не знают, кто он, про себя прозвав барином, побаиваются. Но, когда он из кармана галифе достал банку леденцов и велел матери отдать гостинец на печку, перестали бояться. Гриня прямо так и спросил, просунув голову между занавесками: «Благодарствуем, конечно, а вы, господин хороший, кто нам будете?» На что захмелевший отец гаркнул: «Ишь, ****ь, забаловался! С разговором к старшим лезет, а ну?!» На что «барин» поднялся из-за стола, потрепал мальчугана по лысой головенке и с улыбкой сказал: «Смелый ты, малец, это хорошо, такие скоро будут нужны России! Кушайте на здоровье конфетки, племяши!»
Это потом уже Усков выведал у бабушки, что приезжий из Барнаула — бывший ротмистр, их родной дядя, и у адмирала служил. Бабка Фрося Колчака помнит, а вот кто такой адмирал, не ведает. Воспоминания детства прервал пасечник:
— Вижу, не столько ты за ружьем пожаловал, может, оставишь тогда, мое-то забрали. А как пасечнику без ружья, когда медведя нынче много…
Платон Кузьмич вопросительно посмотрел на коменданта, который умело крутил «козью ногу» из обрывка районной газеты «Красная заря».
— Ружье изыму по всей форме, чтоб Тимоха видел, а потом отдам! — Усков наклонился к старику. — Дела комендантские я принял. Долгих сегодня уезжает. Теперь под моим началом тридцать тысяч спецпереселенцев. Малышкин мне по секрету передал, что муки осталось на три месяца, а северного завоза до сих пор нет. Скоро бездорожье, и голод неминуем!
— И что собираешься предпринять? — Старик разлил по стаканам остатки медовухи. Дверь со скрипом отворилась, на пороге стоял с ружьем Тимоха.
Взбивая пыль, галопом на вороном жеребце летел по селу Тимофей Кольцов, назначенный новым комендантом то ли помощником, то ли ординарцем. На поляне у комендатуры он натянул один повод; конь захрапел, в напряжении повернул голову и встал на дыбы. Парень соскользнул с потной спины и во всю прыть рванул в сельсовет. Черный, как ночь, высокий в породистой холке жеребец тряхнул головой, направившись мимо окон конторы к водосточной бочке. В застиранных нарукавниках поверх гимнастерки со счетами под мышкой и кипой бумаг в руках бухгалтер сельпо стоял по стойке смирно перед комендантом. Усков расхаживал по кабинету. На повышенных тонах, едва сдерживая себя, он пытался добиться от главного счетовода истинной картины о запасах муки на складах Парбига и Крыловки.
— Там, на деляне, Николая Варенцова насмерть кедром прибило! — Ординарец переминался с ноги на ногу в дверях кабинета.
— К завтрашнему утру всю до грамма муку посчитать! — Усков саданул кулаком об стол. — Вперед!
Тимоха тотчас юркнул в коридор, подальше от разгневанного коменданта. На улице Григорий увидел пасущегося на поляне вороного жеребца:
— На нем прилетел, сокол?
Кольцов замотал соломенной головой:
— Дохтура конь. Резвый! Берите, а я до дому, маманя захворала.
— Бывай, кавалерия! Доктору коня верну и скажу, чтобы к вам зашел! — Григорий взял под уздцы. — Батька план выполняет?
— Да вы чего, гражданин комендант, когда у него живот к позвоночнику прирос! Я вас умоляю! Никто норму вытянуть не может! Разрешил бы хоть в лес по грибы старухам да детям малым!
— Обойди стариков по дворам, скажи, что комендант их ждет по этому вопросу вечером здесь, у конторы! Подсоби!
Тимофей сложил руки в ладони, в которые Григорий уперся носком хромового сапога, вскакивая на спину жеребца.
