Время превращается в густой поток воспоминаний и мгновений, как будто жизнь вращается вокруг нас, как река, в которую мы раз за разом вступаем, и каждый раз все меняется, но при этом остается тем же. Кто-то говорил нечто в таком роде, но я не помню, кто.
Меня ослепляет свет прожекторов, когда я вспоминаю участие в шоу мамы, слышу грохот аплодисментов и смех, вижу сияние, сменяющееся отчаянной мольбой облегчить страдания. Затхлый запах постели больного — я помню ее последние часы.
Я слышу смех сестры, качающейся на качелях, висящих на дубе, ощущаю, как ее волосы щекочут мне руку, когда мы лежим на одеяле, глядя в бескрайнее небо над нашими головами.
Мне не хватает Симона и его взгляда, каким он на меня смотрел — до того, как мир рухнул. У меня сосет под ложечкой, когда ветер развевает тюль вокруг моего тела, и я обещаю любить его, пока смерть не разлучит нас. Когда я отступаю назад после нашего свадебного поцелуя, лицо мужа застывает в жуткой мертвой гримасе, и он лежит в море крови.
Тоска съедает, когда я снова вижу себя в камере, поле зрения сужается, сердце панически стучит в груди оттого, что меня заперли, не объяснив, почему. Я с мукой думаю о тех годах, которые мне никто не вернет.
Бабушка говорила, что все происходит по замыслу. Не менее этого она верила в то, что существует карма. Поступай хорошо и получишь хорошее. И наоборот. «Что посеешь, то и пожнешь», — говорила она мне. Надо верить, что из всего что-то рождается.
Прекрасная мысль, и долгое время я в нее верила. А теперь уже нет. Все лишено смысла, как бы мы ни старались, и не имеет значения, добрые поступки совершаем или плохие. Смерть Симона не послужила никакой высокой цели. Как и мое пребывание в тюрьме. Из того, что произошло, никаких глубоких выводов не сделаешь. Ничего — кроме того, что такое может случиться с каждым.
И, что самое главное, — кто угодно может обмануть и предать тебя.
Мы вступаем в темную реку жизни, не зная, что скрывается под поверхностью. Единственное, чего точно можно ожидать, — это боли.
Однажды утром охранники насильно сгоняют меня с матраса, который я положила на полу рядом с кроватью Адрианы. Мне разрешат ее ненадолго навещать, но с этого момента придется спать в своей камере, говорят они. В последующие дни я, сосредоточившись на тренировках, довожу себя до полного изнеможения. Заставляю тело делать то, чего я от него хочу, провожу долгие серии ударов по боксерской груше, поднимаю тяжести, а потом — круговая тренировка в быстром темпе, не обращая внимания на усталость. Я знаю — если лягу, то уже не встану.
В столовой я сталкиваюсь с Дарьей, она со страхом смотрит на меня. Я молча прохожу мимо. Забираю чистое белье для Адрианы. Сопровождая меня обратно в корпус «С», Тина спрашивает, как у нее дела.
— Она совсем плоха, — отвечаю я. — Это не по-человечески — заставить ее окончить дни в камере под замком.
Горло сдавило, но я отказываюсь плакать, обнажая свою слабость.
— А ты? — Тина стоит передо мной, расставив ноги, и не торопится отпирать дверь. — Ты-то сама как?
— Я лучше всех.
— Не надо иронизировать, — отвечает Тина. — Я тут, если тебе надо поговорить, сама знаешь.
Я не отвечаю, мне стыдно, что я так резко ответила ей, когда она по-доброму разговаривала со мной. Тина отпирает дверь и говорит, что Адриану снова переведут в лазарет, там она получит весь необходимый уход. Я осторожно улыбаюсь, проходя мимо нее в дверь.
Адриана спит, я кладу чистое белье в ее шкаф, а потом сажусь на край постели и смотрю на нее.
Она стала еще бледнее, чем раньше, а седые волосы лежат на щеке, как щетина от швабры. Ее руки, когда-то такие сильные и жилистые, теперь лежат, сложенные на груди, белые и почти прозрачные. Я знаю: на этот раз она не выйдет из лазарета живой. Она постанывает, я глажу ее по щеке, осторожно ложусь рядом.
Она открывает глаза, но тут же закрывает их снова.
— Ты собираешься отвечать на письма Микаэлы? — спрашивает она.
— Пожалуй, не буду, — отвечаю я.
— Почему?
— Я вообще не понимаю, зачем она тратит время на то, Чтобы их писать. К мужчинам у меня отношение понятное, на них полагаться нельзя, но о ней я была лучшего мнения.
— Она твоя сестра, Линда.
— Именно поэтому.
Мне трудно перестать об этом думать. Микаэла и Алекс женаты. Наверняка в этом нет ничего необычного, в кризисной ситуации могут возникнуть самые разные чувства. Вероятно, все началось с того, что они утешали друг друга после того, как мне вынесли приговор. Но какое чудовищное предательство! И еще они завели вместе детей. У меня никогда не будет детей — это такая скорбь, что я даже не в состоянии об этом думать. Как, по ее мнению, мы могли бы продолжать общаться, ни словом не упоминая об этом?
— Ты плачешь, — Адриана берет мою руку и слабо сжимает.
— Ты теперь моя семья, — отвечаю я. — Единственный человек, который у меня есть.
