Кельвин был голубоглазым блондином, с чувственными, но не совсем женственными чертами лица, впалыми глазами, густыми полупрозрачными бровями. Он выделялся высоким ростом, нескладным телосложением и немного грустным взглядом. Он редко улыбался и возраста был того же, что и двойняшки. У Кельвина тоже были свои некоторые заморочки по поводу внешнего вида: например, волосы он всегда завязывал в пучок и не подстригал коротко ни при каких обстоятельствах. А вид человеческих ступней вызывал у него в высшей степени отвращение, поэтому он никогда не носил открытую обувь, даже в сорокаградусную жару.
Саймону было всего сорок семь лет, но глядя на него, напрашивалась цифра куда больше. Лет так на пятнадцать-двадцать. Лицо изрезали глубокие морщины, кожа покрылась пигментными пятнами, на голове красовалась лысина, а суставы на руках уже начал поражать артрит. Тем не менее, черты его лица нельзя было назвать грузными, тяжеловесными, совсем наоборот, они были приятными и мягкими: тонкие губы, аккуратный нос с небольшой горбинкой, точеные скулы. Только морщины не позволяли называться ему первым красавцем, хотя, маловероятно, чтобы он этого так уж сильно хотел. Голос у Саймона всегда был спокойный, бархатный. Голос человека, который ни о чем не беспокоится. Был холост, без детей. Обычно он носил церковное одеяние, но в свои выходные рядился в рубашки и брюки, напоминающие те, что надевают, когда идут играть в гольф.
– А еще в Интернете сказано, – произнес он, – что священнослужители должны плеваться на атеистов, сторонников абортов и гомосексуалов. – Он бросил на Элис беглый, многозначительный взгляд. – И я бы сказал тебе, что делаю с тем, что пишут в Интернете, но священнослужителям не положено произносить такое вслух.
Питер вытащил из кармана пачку сигарет и вынул из нее одну. Кельвин просверлил его осуждающим взглядом – он терпеть не мог запаха сигарет. Но Питер лишь сунул одну меж губ, поджег ее, медленно втянул в себя дым и мирно ему улыбнулся.
– Так значит, – сказал он, взмахнув дымящейся рукой, – ты у нас священник без консерваторских замашек. Странновато это, не находишь? – Он позволил себе проскользнуть по пастору осуждающим взглядом, но так как это было сделано с целью, скорее шутливой, нежели насмешливой, то ничего зазорного в том не было.
– Скорее, меня мало волнует, чем занимаются и о чем думают другие люди. Если, конечно, это не вредит никому из окружающих. Я просто, – он выразительно взмахнул руками, – стараюсь наставлять людей на путь истинный, только если они сами этого пожелают. Если они не хотят меняться, то это попросту не имеет смысла. Во всяком случае, мы не можем знать наверняка, как устроена загробная жизнь. Может, правы атеисты, а может, мусульмане. Может, даже мы.
– В итоге, оказываются правы только агностики, – сказал Кельвин в задумчивости.
– Меня вот смущает одна вещь, – сказала Элис. – Вот вы, верующие, если вы окажетесь неправы, то просто убедитесь в этом после смерти. А мы? Нам, если мы окажемся неправы, в одном котле с Харви Ли Освальдом вариться?
Церковь Саймона располагалась прямо под его крошечной конурой на холме. Она была скромной и старой, немного обветшалой, можно сказать, с виду запущенной, но выглядела по-своему притягательной. Зато, внутри все было очень аккуратно. Самым красивым в ней всегда считалась молельня. До того, как стал священником, Саймон учился в художественном колледже, и, помимо бесполезного диплома, унес оттуда нечто полезное – умение божественно рисовать. Так что, как только церковь стала принадлежать ему, он обзавелся несколькими баночками красок, кистями и терпением, а уже через пару-тройку месяцев, оказываясь в молельне, можно было лицезреть более скромную, но не менее красивую версию Сикстинской капеллы. Но лишь на стенах – на потолке он рисовать мог с трудом.
Вокруг самой церквушки были аккуратно высажены яблоневые, вишневые и апельсиновые деревья. Каждого по три, и все в свой сезон давали плоды. А во дворике при церкви располагалась чудеснейшая белая резная беседка, в которой и сидели Питер, Элис, Кельвин и Саймон.
– Это ведь не ради денег, – внезапно произнес Кельвин.
– Извини? – спросил Саймон, хотя и без того догадывался, о чем идет речь.
– Тебе за службу ведь не платят, – пояснил парень.
– Верно, – подтвердил Саймон. Он заискивающе улыбнулся, и на это мгновение даже показалось, что он снова стал тем молодым красавцем-сердцеедом, каким был много лет назад. Но лишь на мгновение. Затем на его лице снова проступили свидетельства беспощадности времени. – И к чему же ты ведешь?
– Ради чего ты стал священником? – пояснила Элис, имевшая склонность переходить сразу к сути, без всяких прелюдий.
Питер все еще курил сигарету, но уже с менее безучастным видом. И даже немного вмешался:
– Верно. – Он задумчиво выпустил дым и указал пальцем на пастора. – Мы никогда тебя об этом не спрашивали. Не приходят ведь к порогу церкви просто так? Тем более, чтобы стать ее служителем. Что-то должно случиться.
