Идти было легко, несмотря на каменистую почву, и часа через два я вступил под полог леса; Фокс семенил рядом, явно радуясь затянувшейся прогулке, возможности размять свои маленькие лапки. Я ни на минуту не забывал, что мой уход – это крах, а возможно, и самоубийство. В рюкзаке лежали капсулы с минеральными солями, они позволят мне продержаться долгие месяцы: на всем протяжении пути я, скорее всего, не буду испытывать недостатка в питьевой воде и в солнечном свете; конечно, когда-нибудь запас солей кончится, но ближайшая насущная задача состояла в том, чтобы прокормить Фокса: теоретически я мог охотиться, я взял из дому пистолет и несколько коробок с патронами – но ни разу в жизни не стрелял и не имел ни малейшего понятия о том, какие животные могут мне встретиться в местах, которые предстояло пересечь.
Под вечер лес стал редеть, и я вышел на поляну с чахлой травой; она находилась на самой вершине склона, по которому я шагал весь день. К западу склон довольно круто шел вниз, а за ним, сколько хватало глаз, тянулись высокие холмы и глубокие долины, по-прежнему покрытые лесом. До сих пор мне не попалось никаких признаков человеческого присутствия, более того, никаких следов животной формы жизни. Я решил остановиться на ночлег возле болота, из которого вытекал ручеек, а потом двигаться вниз, к югу. Фокс долго пил, потом растянулся у моих ног. Я принял три таблетки – дневную дозу, необходимую для моего метаболизма, – и развернул взятое с собой аварийное одеяло, довольно легкое: скорее всего, мне его хватит, в принципе, насколько я знал, у нас на пути не должно быть ни одной высокогорной зоны.
К середине ночи температура немного понизилась, и Фокс прижался ко мне. Он дышал ровно и иногда видел сны; тогда его лапки подергивались, словно он перепрыгивал через какое-то препятствие. Сам я спал очень плохо; чем дальше, тем очевиднее становилось, что затея моя безрассудна и обречена на провал. Однако я ни о чем не жалел; более того, мне ничего не стоило вернуться, никакого наблюдения за нами из Центрального Населенного пункта не велось, факты побега, как правило, обнаруживали совершенно случайно, иногда через много лет, когда требовалось что-нибудь доставить или починить. Я мог вернуться, но не хотел: та жизнь, которую я вел и которую мне предстояло вести до самого конца, – однообразная, одинокая и, если не считать интеллектуальных контактов, совершенно пустая – казалась мне теперь невыносимой. Мы должны были быть счастливы как послушные дети: для счастья требовалось лишь соблюдение несложных процедур, обеспечивающих безопасность, а также отсутствие боли и риска; но счастье не пришло, и уравновешенность превратилась в безучастность. Маленькие, слабые неочеловеческие радости, как правило, связаны с построением систем и классификаций, с созданием небольших упорядоченных множеств или с тщательным, продуманным перемещением мелких объектов; этих радостей, как выяснилось, недостаточно. Когда Верховная Сестра планировала уничтожение желания в соответствии с учением буддизма, она делала упор на поддержании сниженного, не критического уровня энергии чисто консервативного порядка, который бы обеспечивал функционирование мысли, не такой быстрой, но более четкой, ибо очищенной, – мысли, освобожденной от тела. Явление это имело место, но лишь в самых ничтожных пропорциях, зато целые недовоплощенные поколения погрузились в печаль, меланхолию, унылую и в конечном счете смертельную апатию. Самым очевидным признаком краха служило то, что я в итоге стал завидовать судьбе Даниеля1, его противоречивому, бурному жизненному пути, бушевавшим в нем любовным страстям, невзирая на перенесенные им страдания и постигший его трагический конец.
Следуя рекомендациям Верховной Сестры, я уже давно каждое утро, проснувшись, выполнял упражнения, описанные Буддой в его проповеди об основах внимательности.
«Так живет он, созерцая тело в теле внутри собственного тела; или живет, созерцая тело в теле снаружи; или живет, созерцая тело в теле внутри и снаружи. Он живет, созерцая возникновение тела; или он живет, созерцая растворение тела; или он живет, созерцая возникновение и растворение тела. „Вот тело!“ – так его внимание устремлено к настоящему, только пока оно служит познанию, пока служит внимательности. Независимый, живет он и ни к чему в мире не привязан».
Каждую минуту своей жизни, с самого ее начала, я всегда сознавал собственное дыхание, кинестетическое равновесие собственного организма, его основного флуктуирующего состояния. Я никогда не знал той огромной радости, того преображения всего физического бытия, какое переполняло Даниеля1 в момент реализации его желаний, и, в частности, того ощущения перехода в другой мир, какое он испытывал, входя в женскую плоть; я не имел о них ни малейшего представления, и теперь мне казалось, что жить дальше в подобных условиях я больше не смогу.
