Однако мои собственные технологические потребности были весьма ограниченны; я взял только сильный бинокль и засунул за пояс нож с широким лезвием. В конце концов, не исключено, что в ходе дальнейшего путешествия — если, конечно, я вообще пойду дальше — мне придётся столкнуться с опасными животными. Под вечер над равниной нависли тучи, а чуть позже пошёл дождь; с неба опустилась длинная, тяжёлая, неспешная пелена, по камням во дворе глухо шлёпали капли. Незадолго до заката я вышел из замка: дороги развезло до полной непроходимости, и я понял, что на смену лету уже пришла осень и что мне придётся прожить здесь несколько недель, а может, и несколько месяцев, ожидая зимы, чтобы дни опять стали холодными и сухими. Я могу охотиться, убивать оленей или коз и жарить их на огне, вести ту простую жизнь, о какой я читал в рассказах разных людей. Я знал, что Фокс будет счастлив, память об этой жизни заложена у него в генах; самому мне требовались капсулы с минеральными солями, но у меня пока оставался полугодовой запас, а потом мне придётся найти морскую воду — если где-то ещё было море — или же умереть. По человеческим меркам я не слишком держался за жизнь, учение Верховной Сестры было целиком основано на идее отрешённости; оказавшись в исконном мире, я постоянно чувствовал неуместность, необязательность своего присутствия в системе, целиком основанной на принципе выживания и продолжения рода.
Глубокой ночью я проснулся и увидел на берегу озера костёр. Направив бинокль на огонь, я испытал шок: там были дикари; я ни разу не видел их так близко, и они отличались от тех, что обитали в Альмерии, более крепким сложением и более светлой кожей; уродливая особь, попавшаяся мне на глаза при входе в деревню, видимо, была исключением. У костра сидело десятка три индивидов, облачённых в какие-то кожаные обноски — возможно, человеческого производства. Я не выдержал этого зрелища, ушёл и снова лёг в темноте, ощущая лёгкий озноб; Фокс прижался ко мне, толкаясь мордочкой мне в плечо, пока я не успокоился.
На следующее утро я обнаружил у ворот замка твёрдый пластиковый чемоданчик, тоже человеческого происхождения; не способные самостоятельно наладить производство каких-либо предметов, разработать какой-либо технологический процесс, дикари жили за счёт остатков человеческой промышленности, довольствуясь использованием вещей — по крайней мере тех, назначение которых было им понятно, — подобранных на развалинах древних жилищ. Я открыл чемоданчик: там лежали какие-то неизвестные мне корешки и большой кусок жареного мяса. Это подтверждало вывод о том, что дикари не имеют о неолюдях ни малейшего представления: судя по всему, они даже не знали, что мой метаболизм отличается от их собственного и что эта пища для меня непригодна; зато Фокс проглотил кусок мяса с большим аппетитом. Это подтверждало и другой вывод: они явно испытывали сильный страх передо мной и надеялись заручиться моей благосклонностью или хотя бы нейтралитетом. Вечером я положил пустой чемоданчик у входа в знак того, что принимаю подношение.
Та же сцена повторилась и назавтра, и в последующие дни. Днём я наблюдал в бинокль за поведением дикарей и уже немного привык к их внешнему облику — грубым, топорным чертам, выставленным наружу половым органам. Если они не охотились, то по большей части либо спали, либо совокуплялись — во всяком случае, те, кто имел такую возможность. В племени царила строгая иерархия, это выяснилось с первых же дней наблюдения. Во главе его стоял самец лет сорока, с седеющей растительностью на теле; при нём находились два молодых самца с сильно развитым торсом, намного выше и крупнее остальных членов группы. Эти трое явно пользовались исключительным правом на совокупление с самками: те, встречая кого-нибудь из главных самцов, опускались на четвереньки, подставляя вульву, но с негодованием пресекали любые поползновения других особей мужского пола. Вожак во всех случаях имел преимущество перед двумя своими подручными; напротив, между ними самими, видимо, не существовало чёткой иерархии: в отсутствие вожака они по очереди, а иногда и одновременно пользовались благосклонностью различных самок. В племени не было ни одной пожилой особи; видимо, они доживали максимум до пятидесяти лет. В общем, эта социальная структура очень напоминала устройство человеческого общества, особенно в позднейший период, наступивший вслед за распадом крупных федеративных систем. Я не сомневался, что Даниель1 не затерялся бы в этом мире, без труда нашёл бы в нём точки опоры.
