— Такая музыка предназначена для того, чтобы позволить людям разделять друг с другом печаль, чтобы черпать в этих переживаниях силу и получать поддержку. Когда ты слушаешь её со мной, я вспоминаю о том, насколько я одинок, потому что ты не понимаешь печаль и потерю в этой песне.
Если его слова и ранили её, она этого не показала. Как и с почти всем остальным, она просто задумчиво уставилась на него. В конце концов она снова заговорила:
— Я чувствую что-то, когда ты её играешь, но я не понимаю. Наши тела — как ваши… мы можем чувствовать, но у нас нет того же опыта, что у вас. У нас нет семей.
— Эту пропасть преодолеть никак нельзя, — сказал Даниэл.
Она приблизилась к нему, и теперь её голубые глаза пристально смотрели на него, находясь не более чем в футе от Даниэла:
— Твоя музыка уже это сделала. Я это чувствую. Думаю, я могла бы понять, немножко, если бы ты мне показал. — Она подняла раки, как если бы хотела положить их ему на голову.
Даниэл осознал, что перестал дышать. Её близость заставляла его реагировать неудобным образом, и он был рад, что теперь был одет:
— Тогда встань позади меня, чтобы у меня было место для цистры, — сказал он, сдаваясь.
Даниэл сел, и Лираллианта встала позади него, легко касаясь пальцами его висков. Миг спустя он ощутил своим разумом лёгкое касание её собственного, и понял, что она могла видеть и чувствовать то, что испытывал он. Даниэл прижал пальцы к ладам, и начал перебирать струны другой рукой, позволяя аккордам плыть своей чередой, захваченный мелодией.
Даниэл не собирался петь, но слова пробегали у него в голове, и он позволил им нести себя, стараясь придать им жизнь своим несовершенным голосом. Слова повествовали о Дане, тихой селянке, влюбившейся в бродячего солдата по имени Байрон. Однако их счастье было коротким, поскольку Байрона вскоре позвали на войну. Вторая половина песни была печальной данью непоколебимой любви Даны, ждавшей возвращения любимого.
Слова прокатывались мимо, но в голове у себя Даниэлу явилось иное видение. Вместо Даны и Байрона его сердца наполнилось рыжими волосами и зелёными глазами. Дни на склоне холма, во время которых он приглядывал за отцовскими овцами, и порой мельком видел Кэйт. Он помнил её поцелуй, и её слёзы, боль в её взгляде, когда сказал, что не любил её. Его сердце вновь наполнил трепет, который он ощутил, осознав, что она могла простить ему всё, могла любить Даниэла вопреки его недостаткам и ошибкам. Катрин Сэйер была ноющей болью, от которой он ощущал пустоту в груди — болью, которая так никогда и не исчезала до конца, несмотря на пять лет крови и боли.
Даниэл научился снова любить, когда нашёл доброту в Эллентрэа. Амара дала ему некоторое утешение, любя его, не понимая смысла этого слова. Она была даром, который помог ему выжить. Её разум был почти детским в своей простоте, но Даниэл лелеял её, единственный проблеск света в жестоком существовании.
Теперь её не стало, и Даниэл вновь остался один, отчаянно желая наполнить чем-то пустоту. В его сердце Кэйт сидела на скамейке у порога дома своей матери, глядя в пустоту ночи, ожидая, когда её возлюбленный придёт домой.
Песня кончилась, и Даниэл снова осознал себя. Он ощущал тяжесть в груди, а прохлада на щеках сказала ему, что по ним недавно текли слёзы. Лираллианта стояла позади, молча, положив ладони ему на плечи. Его магический взор видел, как двигались её собственные плечи, и Даниэл чувствовал, как это движение передавалось через лёгкое касание её рук.
«Она что, плачет?»
Бросив взгляд вверх и через плечо, он увидел полные слёз покрасневшие глаза. Она бесшумно всхлипывала, не в силах остановиться, и не испытывая ни капли смущения.
Даниэл отложил цистру, и встал, повернувшись лицом к Лираллианте:
— Всё хорошо, — сказал он ей.
— Как ты можешь всё это чувствовать? — спросила она, всё ещё заливаясь слезами. — Разве тебе от этого не хочется умереть?
Выражение на её лице напоминало ему ребёнка, который впервые упал, и начал понимать правду боли.
— Иногда, — признался он, придвигаясь ближе, и обнимая её. — Поэтому мы это и делаем.
Она позволила ему обнять себя, хотя не ответила взаимностью, держа руки сложенными у себя на груди. Лираллианта пока не могла полностью осознать эмоции, но она и не знала, как утешать кого-то другого.
Однако Даниэл видел, что она начала расслабляться, напряжение покидало её тело по мере того, как она наконец перестала плакать. Заворожённый её близостью, он гладил её странные серебряные волосы, чувствуя их мягкость под своими ладонями. От неё исходил приятный запах, напоминавший ему о деревьях и зелени. Не думая, Даниэл начал поглаживать её ауру, пытаясь разбудить в ней то же влечение, которое ощущал сам.
Своим магическим взором он увидел, как её аура изменилась, зажглась характерными узорами, указывавшими на возбуждение, прежде чем внезапно смениться гневом. Лираллианта оттолкнула его.
— Нет, баратт! — объявила она, зыркнув на него с ледяной свирепостью.
Даниэл отпустил её, озадаченный внезапной переменой:
— Что?
