– У вас большая семья? Есть дети?.. – Адам сделал сострадающее, сочувствующее лицо, решив расположить человека своей сердечностью, интеллигентным вниманием. Почувствовал, как что-то глухо ударило внутри человека и тот дрогнул, как вздрагивает от удара броня, останавливая в своей вязкой стальной глубине бронебойный сердечник.
– Есть дети, – ответил Пушков, испытав мгновенную невыносимую боль. Словно оторвался тромб, пролетел сквозь артерию и встал в сердце, и оно начало взбухать, достигая бычьих размеров. Болело, будто в него вонзился осколок стекла. Он испугался, что чеченец разгадает причину его страдания. Но тот, натолкнувшись на глухоту, лишь раздражался, не умея спровоцировать в человеке поток эмоций, в котором бы тот на секунду раскрылся, выдал свою тайну.
– Сколько вы хотите за свой товар? Во что оцениваете свою информацию? – Адам знал этих деморализованных офицеров разложившейся русской армии, готовых за малые деньги торговать секретными сведениями. Раскрывать предполагаемые маршруты колонн. Сообщать сроки и масштабы готовящихся операций. Подставлять под удары гранатометов своих однополчан, с которыми у них не было моральных и профессиональных связей; им было не жалко горящей на дорогах бронетехники, истошно кричащих раненых. Они складывали в свои дешевые чемоданчики и потертые портфели пачки долларов, похожих на огородный салат. Жадно копили добытые на крови соплеменников деньги. Адам презирал их. Но они были драгоценной средой, в которой действовала его разведка, господствовал его изощренный, интеллигентный ум, превосходящий тупых стяжателей.
– За все про все пятьсот тысяч долларов, – был ответ. И ни тени эмоций на тупом и холодном, как наковальня, лице.
– Не много ли? Большие деньги, – усмехнулся Адам и сделал дразнящий жест рукой, словно подбрасывал перед собеседником тугую спрессованную пачку.
– В самый раз. Кое-кому в полку сунуть придется. Не будут смотреть в вашу сторону, когда вы пойдете.
– Вы думаете, мы пойдем? – Адам испытующе смотрел на офицера, в котором все было плоско, тупо, как это часто бывает у русских мужиков, выращенных из недокормленных крестьянских детей. Но что-то тревожило в нем чеченца. Что-то просвечивало сквозь холодную, напоминающую чугунное ядро оболочку. Какое-то опасное поле. Словно внутри шло скрытое горение и огненная невидимая сердцевина излучала наружу тончайшую волнистую радиацию. – Мы и не думаем уходить. У нас достаточно продовольствия и боеприпасов. Дух наш высок, а ваши войска выдыхаются. Мы остановим в Грозном русскую армию. Каждый кирпич обмотаем кожей и жилами ваших солдат. – Адам хотел уязвить человека, задеть в нем гордость и честь. Но тот хмуро посмотрел и ответил:
– Не о чем тогда говорить. Я пошел, – и начал подниматься со стула.
– Погодите, – усадил его обратно чеченец, понимая, что метод его не подействовал и он вынужден отступить. – А если мы согласимся? Чем докажете, что это не подстава? Неужели поверим на слово, поведем своих людей по указанному вами маршруту?
– Пошлите разведчика. Пошлите контрольную группу. Убедитесь, что дорога свободна.
– А если и это предусмотрено вашей разведкой?
– Не знаю, вам видней. Но через несколько дней будет поздно. Уязвимые участки прикроют. Мне самому поручено выставлять минные поля на стыках полков.
– Карта с собой? Покажите проходы.
– Только после первого взноса. Сначала предоплата – двести пятьдесят тысяч. Потом посылаете разведку, и если она нормально проходит, – остальные. Не вздумайте меня обмануть. Сам пойду в штаб, доложу о вашем проходе. Не вздумайте в меня стрелять, у меня есть товарищ. Тоже пойдет и доложит.
Адам всматривался в русского рыжими глазами камышовой кошки, и его терпение истощалось. Тонкие психологические приемы, которые обычно действовали безотказно, в этом случае упирались в тупую, нерафинированную природу офицера. И нельзя было понять, какое животное лукавство таится за непроницаемой заслонкой лба, какие мотивы, кроме прямой корысти, движут этим медлительным человеком, созданным из грубых, бездуховных материй. И можно тихонько свистнуть, и тотчас через ограду перемахнут притаившиеся по соседству стрелки, скрутят несговорчивого мужика, доставят в подвал. И он заговорит, подвешенный на крючок, когда босые скрюченные пальцы ног задымят от паяльной лампы и электроды, прикрепленные к его слизистым оболочкам, вызовут в нем звериный вопль и желтую пену у рта. И тогда показать ему, висящему на крюке, карту Грозного, и пусть под шипение паяльной лампы дрожащими пальцами прочертит маршрут, роняя на карту кровавый пот с тупого лба.
Бешенство окрасило белки чеченца в красный цвет. С трудом останавливаясь, он хватанул с земли горсть снега, жадно вцепился в снежок желтыми зубами.