Елка в новогодней избе. Влажно-зеленые ветки касаются темных венцов. Теплые дуновения от печки колеблют воздух. Покачивается у вершины серебряный стеклянный петух. Сын чистит мандарин, кладет на стол оранжевую глянцевитую корку. Пряный сладкий дух, янтарные прозрачные дольки. В глазах сына переливаются елка, горящая на столе свеча, светящийся оранжевый плод. Жена подняла стеклянную рюмочку с вишневой наливкой. «За нас!.. За наше счастье!..» Они выходят в зимнюю ночь. Сад в голубых сугробах. Хрупкие очертания яблонь. Чуть заметный след пробежавшего зайца. Он зажигает бенгальский огонь, отдает сыну. Тот, страшась и ликуя, поднимает лучистую сверкающую звезду, от которой на снегах трепещет невесомый прозрачный свет, переливается сосулька на крыше, прозрачная тень ложится от снежной бабы. «Звезда Вифлеемская», – говорит жена, глядя на лучистый пучок. А ему хочется, чтобы звезда не сгорала, бенгальский огонь бесконечно сыпал в ночь свой шелестящий ворох, стеклянно мерцали ветки промерзших яблонь, счастье их не кончалось, оставались неразлучны под этой детской чудной звездой.
– Ты спрашиваешь, за что мы воюем? – Сын не спрашивал, но полковник чувствовал этот безмолвный сыновний вопрос, который многократно задавал себе сам. – Не за банкиров с их алмазными перстнями… Не за прихоть политиков, которые на наших костях добывают себе власть… Не за нефть, которую гонят за рубеж олигархи, а в русских домах мороз… Воюем за отдаленную, будущую, постоянно у нас отнимаемую победу… – Он умолк, не уверенный, время ли ему говорить об этом в сумрачном взорванном доме, среди едкого зловонья и гари, в которую превращался огромный город, разрушаемый их руками. – Так уж устроена наша история, а другой не дано. Каждый век Россия в кровавых боях одерживает великую победу, сохраняет свой русский путь. И каждый раз эту победу выхватывают, превращают нас в груду обломков, хотят смахнуть с земли, вымести вон из истории… Минувший век был веком русской победы, когда мы под водительством Сталина отбились от страшного врага. Под Волоколамском со штыками бежали на немецкие танки, а потом намотали на свои гусеницы все дороги Европы, а на стенах рейхстага есть имя твоего деда – «Пушков»… И прежний, царский век был веком русской победы, когда сами сожгли Москву, положили на Бородинском поле половину армии, а потом разбили походные шатры в Булонском лесу и на Елисейских Полях…
Сегодня Россия снова разгромлена, враг в Кремле, в русских душах уныние, предатели гонят нас в пустоту, называют нас быдлом. И снова, тебе и мне, предстоит одержать Русскую Победу. Сделать наступающий век Русским веком… Здесь, в Грозном, мы должны победить. Русский солдат должен снова поверить в себя. Народ должен поверить в русского солдата и генерала. Россия должна поверить в армию… Мы выстоим, сынок, разгромим подонков, которые на посмешище миру выставляют отрезанные русские головы… Сегодня по Сунже плыл цветной эмалированный таз… В такой я положу голову Шамиля Басаева… По берегу, по снегу бежали раненые собаки… Я заставлю бандитов уползать по снегу, оставляя кровавый след… По реке плыла молодая утопленница… Мы воскресим Россию, она встанет и пойдет по водам, как Богородица… – Он умолк, боясь употребить неправильные, слишком напыщенные слова, которые не вмещали в себя его ненависть, ярость и страсть. Бродившие в нем угрюмые мысли сменялись озарениями и бог весть откуда берущимися словами любви, которые гасли среди бесконечных военных трудов, ночных допросов, радиоперехватов, боев. – Помнишь, сынок, как ты учил «Бородино»? Как читал наизусть нам с матерью?
– Помню, конечно…
