Пушков заметил этот трепет ненависти. Маленький рыжий чеченец, оставивший в соседних сараях группу прикрытия, был ему ненавистен. Неведомо как, но был причастен к гибели сына. Был из разведки Басаева. Был пропитан кислым, кровавым запахом смерти, как содранная, кинутая в дубильную кадку шкура. И хотелось ударить в его низкий, под рыжими волосами лоб. Схватить обеими руками за горло. Оторвать от земли и сжать, чтобы из него закапала желтая зловонная жижа. Но Пушков не дал исход своей ненависти. Оставил ее в глубине замкнутого, непроницаемого для чеченца ядра. Заслонился от разведчика своим страданием, своим темным беспросветным горем – гибелью сына. Переиграл, превозмог противника с помощью сына.
– Я доложу командованию, – сказал чеченец. – Еще раз, какие гарантии?
– Гарантии – позывной «Алмаз». Басаева предупредили о моем появлении.
Адам ошеломленно смотрел на русского. Тот сидел понуро, неуклюже расставив ноги в грязных башмаках. Смотрел на снег, где только что скользнула пятерня чеченца, оставив бороздки.
– Доложу Басаеву… Встретимся сегодня, как стемнеет, на этом же месте…
Русский кивнул. Адам поднялся, пошел в ворота. Тихо посвистывал, давая знать охране, что свидание окончено. У ворот оглянулся. Человек все так же сидел на стуле, словно ноги его были налиты страшной тяжестью и он их не мог оторвать.
