Ее ладонь у него на груди. Снежное чистое поле. Серебристые в поле дороги. Ветер гонит поземки, длинные туманные вихри. И на этих дорогах, среди прозрачных метелей, далекий, движется путник.
– Хорошо? – спросила она.
– Хорошо, – бессловесно ответил он.
Он заснул, спал ровно секунду, за эту секунду облетел землю и очнулся. Она, приподнявшись на локте, смотрела на него в темноте.
– Надо идти, – сказал он.
Оделся, навьючил на себя жесткие, пахнущие железом и потом одежды, обул грязные стоптанные башмаки. Протянул к ней руку, но не коснулся, а только тронул вокруг нее воздух. Шагнул в прихожую, подцепил автомат и вышел, слабо чмокнув дверным замком.
Он был бодр, свеж. Залез на чердак, угнездившись у слухового окна. Нащупал в темноте прислоненный гранатомет. Звезды все так же сверкали. Он всматривался в их разноцветный бисер, в цветную росу, в крохотные спирали, в серебряные завитки и туманности. Небо не казалось жестоким, закрытым на ледяные засовы. Не хранило в себе беспощадную тайну. Напоминало ночной праздничный сад с лампадами, мерцавшими в листве фонарями, озарявшими плоды и цветы. И из этого сада порхнуло, затуманило небо прозрачными крыльями бестелесное существо. Исчезло, оставив негаснущий след.
В утренних сумерках, чувствуя, как сквозь железную кровлю проливаются на него ледяные струйки, Кудрявцев пошел в обход, проверять посты.
Ноздря сидел у окна на стуле, скрючившись, уронив голову на колени. Кудрявцев испугался, что тот окоченел и застыл, потерял способность двигаться.
– Спишь? – тронул его за плечо.
– Нет. – Ноздря медленно поднял лицо, и оно было худое, серое, с провалившимися глазами, и в этих глазах была тоска.
– Я за него молился, думал, поможет, – сказал Ноздря. – Не вернулся…
– Ты встань, разомнись…
Легонько встряхнул Ноздрю. Взял его сзади за плечи. Стал разминать затекшие мышцы, согревать, вталкивать в них свое живое тепло.
– Давай крепись! – Кудрявцев несильно толкнул его в плечо, подбадривая этим братским тумаком.
Ноздря распрямился, заерзал на стуле, подтянул автомат. Стал вглядываться в серую мглу, которая витала над площадью.
В другом подъезде у расколотого окна сидели Таракан и Чиж, нахохленные, похожие на зимних воробьев. На замызганном подоконнике лежала знакомая тетрадка Чижа и огрызок карандаша. Бог весть какие рисунки скопились в этой школьной тетрадке, какие картинки рисовала замерзшая, в заусенцах и царапинах, рука Чижа.
– Обстановка? – бодрым командирским голосом спросил Кудрявцев, а сам исподволь всматривался в блеклые лица солдат, на которых лежали тени тревоги и страдания.
– Ночью ждал, вдруг вернется! – тихо сказал Чиж. – Где-то под утро вдруг слышу, заскреблось, задышало! Думал, Крутой! Выглянул, а это собака!..
– У нас дома соседский парень умер, – сказал Таракан. – Его мать убивалась, думали, от горя умрет. А наутро после похорон к ней собака пришла. Она ее в дом пустила. Так и живут. Она говорит, это душа Федьки, сына ее, в собаку вселилась.
– Когда войска придут? – спросил Чиж, тоскливо глядя на Кудрявцева, будто командир был повинен в отсутствии войск. Кудрявцев и был повинен. Он собрал их всех в этом доме. Вдохновил, обнадежил, вложил им в руки оружие. Теперь двоих уже нет. Один, подстреленный, лежит на лестничной клетке. Другой, превращенный в пепел, остался в коробе танка. И кто будет третий, четвертый? Не есть ли сидение в доме – гибельная и дурная ошибка? Не есть ли его просчет, который их всех уничтожит?
Таракан смотрел усталыми понимающими глазами.
– Да ладно, – сказал он Чижу, – придут войска, куда денутся. А мы не войска?.. Пойду, товарищ капитан, растяжку в подъезде поставлю. А то они, суки, обязательно сунутся.
Он встал и сначала пошел наверх, к чердаку, где находились гранаты и валялся моток тонкой проволоки. Кудрявцев благодарно смотрел ему вслед. Солдат помог ему в минуту уныния. Передал крохи сил, сбереженных среди опасностей, которые сгубили Крутого. Кудрявцев смотрел, как шлепают по ступеням стоптанные подошвы солдата, и подумал о бабочках в его застекленной коллекции.
Автоматы ударили с площади плотным зазубренным грохотом, с разного удаления, под разными углами. Кудрявцев отскочил от проема, утянув за собой Чижа. Слышал, как осыпаются по всему фасаду стекла, как долбят кирпич пули. Автоматы били наугад, неприцельно, закупоривали окна.
– Вдоль дома бегут! К подъезду! – крикнул сверху Таракан, оглашая лестницу ответной очередью.
– Не пускайте сучар к подъезду!
Чеченцы в сумерках прокрались к дому. Оказавшись в мертвой зоне, бежали вдоль фасада, прижимаясь к стене. Их прикрывали плотным огнем. Кудрявцев чувствовал острие атаки, нацеленной на подъезд. Просунул ствол сквозь перила, окунул его вниз, к серому прогалу в дверях.
– Чиж, отходи назад! – успел он крикнуть, но не сумел разрядить автомат. Протыкая ветхое дерево, в подъезд влетела граната, ударила в дверь квартиры, погрузилась внутрь, и оттуда рвануло взрывом, полетели щепки, молекулы сгоревшего воздуха, волна упругого жара.
