Сеятель червеобразного существования говорит: "Я, мои бесчисленные, шелестящие друзья, ужаснее Сократа! Я душевно, совершенно, обалденно, опьяненно добропорядочное, поднебесное существо! И всех ваших остаточных и непуганых демонов уничтожу понятным, оттого понятым, здравомыслием. Один я заимел полное право заявить, и заявляю: я есть отец крючковатого рыболовного уважения. Я знаю то, что я всё знаю, мои многоуважаемые прихожане...
Знайте со мной: моим именем мы восхитим в последний раз! Победа... нет, нет, не за! нами, она перед нами; неужели мы не разумеем эту победу? Все эти победы-близнецы наги! Вот же они, привстаньте на цыпочки, жмутся у стеночки друг о друга рядком...
Друзья, мы - конец! Мы совершенный, румяный, столь долгожданный конец. Мы убедили! Ураа! стойкие соотечественники! Конец всякому страданию! Мы зашелестели этот мир, такой жестокий, но теперь уже впредь справедливый мир. Аминь".
63
Моя прекрасная и дико достойная правдоподобному человеческому подражанию родственница совершит, должно быть, вскоре чудо, и поднимет из могилы в дни крайне светлой пасхи - какого-нибудь мертвого...
Но не затем тот, так сказать, "воскреснет", чтобы вновь порадоваться жизни! Нет! Лишь затем, чтобы перелечь куда подальше, и не слышать более - толковых и жизненных, в десяти из десяти случаях истинных, рассуждений... Во имя потустороннего спокойствия он вновь одухотворится! Это как бы и есть шестьсот шестьдесят шестой удар под дых даже "Воскресению"...
Уже сотни тысяч лет, со времен ещё первой беготни человеческой, сама жизнь понимала: перед какой опасностью теперь предстоит, над какой пропастью клеветы она в состоянии очутиться, а отныне уже прямо балансирует, словно канатоходец. Но я бы и не допустил, что она как бы не разглядела в стародавний момент этот гранд-риск (человека), оттого "вляпалась", так скажем... по недоразумению...
Как кажется, должно же когда-нибудь стать хотя бы на миг ясным, зачем этот риск вообще ею был задуман... Слава! этой рискующей Жизни.
64
Хотелось бы рассказать о нескольких открытиях, настигших меня за этот неполный год, открытиях, несомненно, чудесных и величественных. Их всего два. И оба принадлежат области музыкальной, несмотря на то, что одно из них - это "Гиперион", принадлежащий Гельдерлину. Помимо же "Гипериона", потряс меня как следует Доменико Скарлатти.
Что касается "Гипериона", то это необыкновенно музыкальное творение! Увы, не знаю, послужило ли оно вдохновением какому-либо доброму композитору... если же нет, то это невообразимо печально. В этом сочинении мастера зашифровано что-то колоссально-музыкальное!
Скарлатти не нуждается ни в моих описаниях, ни в чьих-либо иных набросках. Просто невообразимо! Я едва ли без "выходных" слушал гения месяцами! Моя вменяемость уже давно стоит одной ногой, так сказать, за
И я бы хотел предостеречь вдумчивых и способных от как бы праздного, хитроватого открытия - "Гипериона". Так как это есть великая вещь, она прекрасна, словно жизнь! И, пожалуй, может легко
65
Да, я могу уверенно сказать: я знаю Тоску. Конечно, она не мой лучший друг, но сколько раз я с ней советовался! И она всякий раз подавала мне свои решения. Отчего-то не хочу я подумать о том, что Тоска - ко мне привязалась... этого не может быть, но какие-то теплые отношения между нами сложились, это правда.
Знаете, Тоску невозможно взять за руку; сказать шепотом, у неё рук нет, поэтому к Тоске всегда как бы тянутся; либо печально, принимая то и дело задумчивые позы, сносят сам факт её существования.
Забавно, что за аурой этих теплых наших встреч я забываю спросить: о чем ты Тоска? бесконечен ли твой переход? Да, да, Тоска - путешественница, или, может быть, странница. Она бы стала плохой матерью, - вот о чем проговорилась однажды в годы, когда я тащился за ней особенно, словно маленькая старая собачонка.
Но, сказать уверенно, после этих
