Это у меня наследственное, говорила мама. Досталось от отца, погибшего в аварии так давно, что я его совсем не помню. Я могу громко хрустеть костяшками и даже шейными позвонками, при этом совершенно не чувствуя боли; могу с легкостью гнуть пальцы самыми невообразимыми способами и складывать кисть практически пополам. В школьное время я частенько развлекал своими трюками одноклассников, а однажды даже до смерти перепугал тренера по тхэквондо. Чувак из какого-то местного клуба пришел к нам на физру, чтобы продемонстрировать пару приемов и завербовать новичков, мечтающих затмить славу Брюса Ли. К несчастью, для демонстрации он выбрал именно меня — очевидно тщедушного и не представляющего опасности в виде скрытых бойцовских талантов. Пару раз я послушно плюхнулся на маты, но во время очередной подсечки у меня так эпично хрустнула шея, что выстроившийся в шеренгу класс охнул, а тхэквондист побелел и слился со стенкой недавно отремонтированного спортзала. Я еще полежал немного для прикола, закатив глаза, но потом испугался, что склонившийся надо мной перепуганный мужик полезет искусственное дыхание делать, «пришел в себя» и поспешил убедить его, что со мной все в порядке.
Утро, когда я впервые проснулся восемнадцатилетним, застигло меня в развороченной постели. Солнечный свет, струящийся сквозь щели в жалюзи, разрисовал белье горящими оранжевыми полосами. Сначала мне показалось, что именно он окрасил кожу на руках. Я подвигал ими. Рыжие полоски заскользили по ладоням и запястьям, деля поперек голубоватые вены. Я провел пальцами правой руки по тыльной стороне левой. Нет, это был не зрительный обман. Подушечки ощутили инородную шероховатость там, где солнце рисовало на коже особенно яркие узоры. Узоры, которые уходили в тень.
Внезапно реальность сна захлестнула с головой, потащила за собой, обдирая о камни и острые ракушки — дальше и дальше, в темную воронку под лестницей, под железную крышку, в которую уже вгрызался, рыча, зеленый монстр со стальным скелетом и длинными острыми когтями.
Я перегнулся через край кровати и блеванул — прямо на раскиданную по полу одежду. Спазм был таким мощным, что на глазах выступили слезы, но мне чуток полегчало. Проморгавшись, я убедился, что засохшая кровь на костяшках явно имела вполне физическое происхождение, хотя вряд ли была моей. А вот заблеванные шмотки внизу, наоборот, были как раз моими. Среди них я опознал любимые светлые джинсы, изуродованные желтыми и зелеными пятнами.
Чувствовал я себя и правда так, будто разлагался изнутри, но чтобы блевать зеленым… Это же сколько вчера надо было выпить?
Все еще свисая с кровати вниз головой, я осторожно подтянул к себе джинсы, подцепив двумя пальцами конец штанины. Зеленые пятна располагались преимущественно на коленях и выглядели старыми — засохшими и въевшимися в рубчик джинсовой ткани. Они напоминали о чем-то из детства — о лете, высоких, удобных для лазанья деревьях и запахе свежескошенной травы…
Точно! Трава, мои ноги на ней, рука на обтянутом джинсами бедре, — не моя, стоит отметить, потому что я не крашу ногти черным лаком, — липкий вкус алкоголя во рту и светлые волосы, ритмично шевелящиеся у моей ширинки… Вот черт!
Я скатился с кровати, поскользнулся на собственной блевотине, но кое-как восстановил равновесие и выскочил из комнаты. Параллельно отметил, что на испачканной ноге у меня носок. На чистой носка нет.
Влетел в гостиную и тут же понял, что начавшая возвращаться память меня не обманула: день рождения удался.
Комната напоминала разбомбленный сортир. Перевернутый журнальный столик. Пол в липких даже на вид разноцветных пятнах. Повсюду пустые жестяные банки, бутылки, битое стекло. Солнечные лучи издевательски играли на осколках, запуская по стенам ослепительных зайчиков. С люстры свисала какая-то черная тряпка. Присмотрелся. Кажется, чья-то футболка. Ее владелец исчез, растворился, как утренний туман, вместе с остальными демонами, учинившими Рагнарёк у меня дома.
Я осторожно опустился в ближайшее кресло. Хотел растереть лицо руками, но взгляд снова наткнулся на следы крови. Да откуда же она? Пошарил глазами по полу. Среди бутылочных осколков у стены вспыхнуло что-то яркое и цветное. Непохожее на стекло. Скорее, фарфор. Синий, голубой, красный, оранжевый… Цветные лепестки с беззащитной белой изнанкой. Взгляд непроизвольно метнулся к узкой полочке с маминой коллекцией коров.
Все верно. Мууси в небесах с алмазами не хватает. И Анжеликау [1]. Я снова уставился на рассыпанные по полу коровьи останки, на свои опухшие, измазанные бурым костяшки. В башке было темно и пусто. Я закрыл глаза и тряхнул ею. Киномеханик в голове сжалился и включил проектор.
Передо мной вспыхнули кубики на бледном прессе Бенца.
Он уже сорвал с себя футболку — ту самую, что теперь болтается на люстре. Из его кулака выглядывает оранжевая коровья морда. Глаза Анжеликау закрыты голубыми веками, словно она заранее зажмурилась в предчувствии своей страшной участи.
— А пошмотрим, может ли корова летать, хоть она и ш крыльями.