– Я об этом вообще не думаю, Оленька, – попытался он объяснить. – Зачем мне об этом думать? Тетя Клава отлично стирает, от добра добра не ищут.
– Но мне же будет стыдно мимо нее проходить! – воскликнула Оля. – Что же она будет обо мне думать?!
– По-моему, ничего не будет думать, – пожал он плечами. – Ну, стирай сама, если это для тебя так важно.
Юра тут же забыл бы об этом разговоре, если бы назавтра она не купила стиральную доску и оцинкованную выварку. Увидев, как Оля, согнувшись над ванной, трет его рубашку об эту доску, пока на кухне кипит в выварке белье, он просто остолбенел.
– Слушай, и ты думаешь, так и надо? – спросил он, глядя на ее разгоряченное паром лицо. – Каждый раз вот такое разводить?
– Правда, – расстроилась Оля. – Душно, пахнет нехорошо… Но я просто не успела, пока тебя не было…
Она даже не поняла, о чем он говорит.
– А если бы и успела? – поморщился Юра. – Глупо это, Оля, никому не нужный мазохизм. – Он вспомнил, что она наверняка не знает, что такое мазохизм, и пояснил: – Совершенно мне не нужно твое самоистязание.
Назавтра Гринев зашел в магазин бытовой техники, ткнул пальцем в первую попавшуюся японскую машину, которая показалась ему подходящей для маленькой ванной, заплатил за установку и перестал об этом думать.
Ему и так было достаточно смутного беспокойства совести, которое с самого начала присутствовало в его отношении к Оле. Не хватало еще увеличивать его из-за этой первобытной стирки!
– Сейчас будем кушать, – сказала Оля уже из кухни.
– Что-то не хочется пока. Наверное, правда устал, – из ванной откликнулся Юра. – Приду в себя немного, потом, ладно?
Все было ему не так в этот вечер: холодная вода не освежала тело, кухонные запахи не возбуждали аппетит. Все в нем было словно смещено, все внутри смутно ныло и зудело, как от болезни.
«Может, правда заболел? – тоскливо подумал он, садясь в продавленное кресло. – Даже не заболел, а обычная вялость весенняя, витамины надо попить».
Но его состояние трудно было считать вялостью – наоборот, какое-то нерадостное возбуждение.
«А в Москве еще утро, – снова некстати подумал Юра, глядя, как учительница на экране объясняет какие-то химические формулы. – Ева тоже сейчас урок ведет, наверное. Суббота же, почему школьную передачу показывают? «Утро красит нежным светом…» А это – с чего я вдруг? Давно им не звонил, надо прямо сейчас… Который час у них сейчас?.. Потом…»
Он прикрыл глаза, как будто задремал под ровный голос учительницы. Ничего он не устал – во всяком случае, не больше, чем обычно. Совсем другое…
Оля неслышно вошла в комнату, подошла к его креслу.
– Ты спишь, Юра? – спросила она. – Выключить телевизор, ляжешь?
– Мг-м… Нет, не сплю… – пробормотал он, притворяясь сонным. – Не выключай, я не буду ложиться.
Наверное, ужин готов, надо пойти поесть, пока не остыло, чтобы ей не пришлось разогревать. Но ему не хотелось сейчас ничего. Вернее, Юра сам не знал, чего ему хочется, – и не пошевелился.
Оля присела на ковер у его ног, положила голову ему на колено. Она часто так садилась, и первое время Юра чувствовал неловкость оттого, что женщина сидит, прижавшись к его ноге, как кошка. Он даже привстал из кресла, когда Оля села так впервые.
– Что ты, Оленька? – удивился он. – Хочешь в кресло сесть? Давай я на диван пересяду. Или на колени ко мне садись.
На колени к нему она тогда села с удовольствием – принялась гладить, целовать его виски. Но, догадавшись, что заслоняет ему экран, снова соскользнула на пол к его ногам.
– Мне так хорошо, Юра. – Она покачала головой, отстраняясь от его рук. – Ты сиди, сиди, не обращай внимания. Или тебе неудобно, когда я так сижу?
Ее «неудобно» значило ровно то, что значило: она спрашивала, не мешает ли ему – не загораживает ли телевизор, не давит ли на ногу. В этом смысле ему было удобно, а остальное ей объяснять – смысла не было.
И теперь она села точно так же, прижавшись щекой к его колену и гладя ладонями его лодыжки.
По телевизору уже звучала какая-то тихая мелодия, тихо работала в ванной машина, тихо дышала Оля. А тоскливое его, непонятное возбуждение все не унималось.
Юра почувствовал, как Олины руки на мгновенье замерли, как будто она ладонями прислушивалась к нему, потом скользнули по его ногам выше, коснулись колен. Оля повернулась к нему лицом, приподнялась. Теперь уже она оказалась между его коленями, сама сидя на пятках, как маленькая фарфоровая статуэтка. Он по-прежнему не открывал глаз и не видел всего этого, но чувствовал ее движения.
Оля придвинулась ближе, положила ладони между его ног, погладила нежно и осторожно, как будто спросила, можно ли. Юра не пошевелился – не ответил ей ни словом, ни движением. Она помедлила еще мгновенье, ожидая, потом расстегнула верхнюю медную пуговку на его джинсах. Джинсы были старые, домашние, пуговицы-болты легко выскальзывали из обтрепавшихся петель…
