Даниель посмотрел на него и сдержанно проговорил:
– Я тебя понимаю.
Потом поспешно повернулся к нему спиной под предлогом, что ему надо поставить пузырек с арникой в шкаф. Даниель боялся расхохотаться ему в лицо. Он начал думать о смерти матери, в подобных ситуациях это всегда успокаивало. Он отделался двумя-тремя конвульсивными подергиваниями. За его спиной Матье продолжал рассуждать:
– Главное, это ее унижает, – сказал он. – Ты нечасто ее видел, ты не можешь себе представить, какая это Валькирия. Валькирия в спальне, – без злости сказал он. – Для нее это ужасное падение.
– Да, – сказал участливо Даниель, – но для тебя тоже немногим лучше: как бы ты ни старался, теперь она должна вызывать у тебя отвращение. Я знаю, у меня это убило бы любовь.
– У меня больше нет любви к ней, – сказал Матье.
– Нет?
Даниель был сильно удивлен, он навострил уши: «Сегодня вечером будет драка». Он спросил:
– Ты ей об этом сказал?
– Конечно, нет.
– Почему «конечно»? Нужно, чтоб она об этом знала. Ты ее...
– Нет. Я не хочу ее бросать, если ты это имеешь в виду.
– Но тогда как?
Даниель сильно развеселился. Теперь он спешил увидеть Марсель.
– А никак, – ответил Матье. – Тем хуже для меня. Не ее вина, что я ее больше не люблю.
– А что, разве твоя?
– Да, – коротко сказал Матье.
– Ты будешь тайно приходить к ней и...
– Ну, разумеется.
– Так вот, – сказал Даниель; – если ты надолго затянешь эту игру, ты ее в конце концов возненавидишь. У Матье был угрюмый и упрямый вид.
– Я не хочу причинять ей страданий.
– Ну, раз ты предпочитаешь принести себя в жертву... – равнодушно сказал Даниель. Когда Матье начинал корчить из себя квакера, Даниель его ненавидел.
– А что я теряю? Я буду ходить в лицей, по-прежнему встречаться с Марсель. Буду писать по новелле каждые два года. Именно так я поступал до сих пор. – Он добавил с горечью, которой Даниель у него дотоле не замечал: – Я воскресный писатель. Однако, – продолжал он, – я привязан к ней, меня крайне огорчило бы, если бы я не смог видеть ее. Для меня это почти семейные узы.
Наступило молчание. Даниель сел в кресло напротив Матье.
– Мне необходима твоя помощь, – сказал Матье. – У меня есть адрес, но нет денег. Одолжи мне пять тысяч.
– Пять тысяч... – неуверенно повторил Даниель. Его набитый бумажник был спрятан во внутреннем кармане, бумажник свиноторговца, достаточно было открыть его и взять пять купюр. Матье раньше часто помогал ему.
– К концу месяца я верну тебе половину, – сказал Матье, – а потом, четырнадцатого июля, – вторую, тогда я получу жалованье сразу за август и сентябрь.
Даниель посмотрел на землистое лицо Матье и подумал: «Этот фрукт ужасно расстроен». Потом он подумал о кошках и почувствовал себя безжалостным.
– Пять тысяч франков! – проговорил он виновато. – Но у меня их нет, старик, очень сожалею.
– Но ты же мне на днях сказал, что скоро провернешь одно дельце.
– Увы, старичок, – сказал Даниель, – дельце оказалось липой; ты ведь знаешь, что такое биржа. К тому же все просто: у меня полно долгов.
В голос он не вложил слишком много искренности, потому что вовсе не желал убедить Матье. Но, когда увидел, что тот ему не верит, разъярился: «Пусть он катится к чертовой матери! Он считает себя таким проницательным, он воображает, будто видит меня насквозь, спрашивается, почему я должен ему помогать: пусть стреляет деньги у себе подобных». Что было невыносимо, так это его нормальный глубокомысленный вид, который Матье не терял даже в скорби.
– Ладно! – с горячностью сказал Матье. – Ты правда не можешь?
Даниель подумал: «Как он настаивает, должно быть, серьезно нуждается в деньгах».
– Конечно, правда. Очень сожалею, старик.
Сконфуженность Матье его стесняла, но это было не так уж неприятно: впечатление такое, будто вывернул ноготь. Даниель очень любил двусмысленные ситуации.
– Тебе срочно нужно? – спросил он участливо. – Ты не можешь обратиться к кому-нибудь другому?
– Знаешь, мне не особенно хотелось бы беспокоить Жака.
– А ведь правда, – немного разочарованно сказал Даниель, – есть еще твой брат. Тогда можешь быть уверен, что деньги у тебя будут.
Матье выглядел обескураженным.
– Сомневаюсь. Он вбил себе в голову, что одолжить мне хотя бы су – значит оказать дурную услугу. «В твоем возрасте, – говорит он мне, – пора быть независимым».
– Ну, тогда он тебе точно одолжит, – со всей прямотой заявил Даниель. Он медленно высунул кончик языка и с удовлетворением стал облизывать верхнюю губу: с самого начала он сумел найти тон напускного и лихого оптимизма, который приводил собеседника в ярость.
Матье покраснел.
– Вот-вот. Я не хочу ему говорить, для чего мне понадобились эти деньги.
– И правильно, – одобрил Даниель. На мгновенье он задумался. – Но ведь есть еще эти кассы, ты знаешь, о чем я говорю, ну которые дают служащим взаймы. Должен сказать, часто попадают к ростовщикам, но тебе можно плевать на проценты, как только ты получишь деньги.
Матье заинтересовался, и Даниель с досадой решил, что немного его успокоил.
– Что это за люди? Деньги сразу дают?
– Нет, – живо отозвался Даниель, – тянут дней десять: им сначала нужно навести справки.
