– Да, – сказал Жак, – да, конечно, конечно. Он на мгновенье закрыл глаза, снова открыл их и сплел пальцы.
– В общем, – сказал он, – если я тебя правильно понял, случилось следующее: ты узнал, что твоя подруга беременна; ты не хочешь жениться из-за своих принципов, но ты считаешь себя связанным с ней обязательствами, столь же неукоснительными, как брак. Не желая ни жениться на ней, ни нанести урон ее репутации, ты решил позволить ей сделать аборт. По возможности в наилучших условиях. Друзья порекомендовали тебе надежного врача, запросившего четыре тысячи франков, и тебе ничего не остается, как достать эту сумму. Так?
– Именно так, – согласился Матье.
– А почему тебе нужны деньги так срочно?
– Врач, которого я имею в виду, через неделю уезжает в Америку.
– Ладно, – сказал Жак, – я все понял. Он поднял сплетенные руки на уровень глаз и посмотрел на них с таким видом, как будто ему требовалось лишь сделать выводы из того, что Матье ему только что сказал. Но Матье не обманывался: адвокат так скоро не решает. Жак опустил руки и, разняв их, положил на колени, он откинулся в кресле, глаза его потускнели. Сонным голосом он проговорил:
– Сейчас в отношении абортов большие строгости.
– Знаю, – сказал Матье, – время от времени на этих идиотов находит: сажают в тюрьму несколько бедных повитух, не имеющих протекции, но настоящих специалистов никогда не тревожат.
– Ты хочешь сказать, что здесь наличествует несправедливость. Я совершенно с тобою согласен. Но я не осуждаю эти меры. В силу обстоятельств твои бедные повитухи – это фельдшерицы или женщины, незаконно делающие аборты, они часто калечат пациентку грязными инструментами; облавы производят отбор, вот и все.
– Так вот, – продолжал измученный Матье, – я пришел попросить у тебя четыре тысячи франков.
– А ты... – сказал Жак, – а ты уверен, что аборт согласуется с твоими принципами?
– Почему бы и нет?
– Не знаю, тебе лучше знать. Ты пацифист из уважения к человеческой жизни, а собираешься прервать чью-то жизнь.
– Я все решил, – сказал Матье. – К тому же, может быть, я и пацифист, но человеческую жизнь я не уважаю, тут ты что-то путаешь.
– Да? А я-то думал... – удивился Жак.
Он посмотрел на Матье с веселой безмятежностью.
– И вот ты детоубийца? Это так тебе не идет, мой бедный Тье.
«Он боится, что меня схватят, – подумал Матье, – он не даст мне ни сантима». Нужно было бы ему сказать: «Если ты дашь деньги, ты не подвергнешься никакому риску, я обращусь к ловкому человеку, которого нет в списках полиции. Если ты откажешься, я вынужден буду отправить Марсель к знахарке, и тут я ничего не гарантирую, потому что полиция знает их наперечет и может закрутить гайки со дня на день». Но эти аргументы были слишком прямолинейными, чтобы пронять Жака; Матье просто сказал:
– Аборт – не детоубийство. Жак взял сигарету и закурил.
– Да, – вымолвил он безразлично, – согласен: аборт – не детоубийство, но это метафизическое убийство. – Он серьезно добавил: – Мой бедный Матье, у меня нет возражения против метафизического убийства, а также против хорошо продуманных убийств. Но то, что метафизическое убийство совершаешь именно ты... ты, такой, как ты есть... – Он причмокнул языком с видом порицания. – Нет, для тебя это была бы фальшивая нота.
Конечно, Жак отказывал, Матье мог уходить. Он откашлялся и для очистки совести спросил:
– Итак, ты не хочешь мне помочь?
– Пойми меня правильно, – сказал Жак, – я не отказываю тебе в услуге. Но будет ли это действительно услуга? К тому же я убежден, что ты легко найдешь нужные тебе деньги...
Он резко встал, как будто принял решение, и дружески положил руку на плечо брата.
– Послушай, Тье, – с жаром сказал он, – допустим, я тебе отказал: не хочу тебе помогать обманывать самого себя. Но я предложу тебе другое...
Матье, собиравшийся встать, снова сел в кресло, и его снова охватил застарелый братский гнев. Это ласковое и твердое давление на плечо было непереносимо; он откинул назад голову и увидел лицо Жака.
– Обманывать самого себя! Лучше скажи, что не хочешь встревать в дело с абортом, которого не одобряешь, или что у тебя нет свободных денег, это твое право, и я на тебя не в обиде. Но что ты там говоришь об обмане? Здесь нет обмана. Я не хочу ребенка. У меня он получился случайно, я от него избавляюсь, вот и все.
Жак убрал руку и сделал несколько шагов с задумчивым видом: «Сейчас он произнесет речь, – подумал Матье, – не нужно было ввязываться в спор».
– Матье, – произнес Жак хорошо поставленным голосом, – я тебя знаю лучше, чем ты думаешь, и ты меня ужасаешь. Я давно уже опасался чего-то в этом роде: этот ребенок, которому предстоит родиться, является логическим завершением ситуации, в каковую ты попал добровольно, и ты хочешь от него избавиться, ибо не желаешь принять на себя все последствия своих поступков. Слушай, хочешь, я скажу тебе правду? Возможно, в данный момент ты себя не обманываешь, но вся твоя жизнь зиждется на обмане.
– Не стесняйся, пожалуйста, – сказал Матье, – поведай мне, что я скрываю от себя самого.
Он улыбался.
