– Да? Ну что ж, тем лучше. Только боюсь, что случай представится не скоро.
– Я себе тоже говорил это, – признался Матье. – Я говорил себе, что он, быть может, никогда не представится или представится слишком поздно, а возможно, такого случая вообще не существует.
– И что тогда?
– Тогда я буду жалким субъектом. Вот и все.
Брюне встал.
– Да, – сказал он, – да... Ну что ж, старик, все же я рад, что повидал тебя.
Матье тоже встал.
– Ты... что же, вот так и уйдешь? У тебя найдется еще минутка?
Брюне посмотрел на часы.
– Я уже опаздываю.
Наступило молчание. Брюне вежливо ждал. «Нельзя его отпустить вот так, нужно с ним еще потолковать», – подумал Матье. Но не нашелся, что сказать.
– Не нужно на меня сердиться, – поспешно проговорил он.
– Да я на тебя и не сержусь, – заверил его Брюне. – Тебя никто не принуждает думать, как я.
– Это неправда, – огорченно сказал Матье. – Я вас всех слишком хорошо знаю: вы считаете, что все обязаны думать, как вы, а несогласных с вами считаете негодяями. Ты меня принимаешь за негодяя, но не хочешь мне в этом признаться, потому что считаешь мой случай безнадежным.
Брюне слабо улыбнулся.
– Я не считаю тебя негодяем, – сказал он. – Просто ты освободился от своего класса меньше, чем я думал. Говоря это, он подошел к двери. Матье сказал ему:
– Ты даже не можешь представить себе, как я тронут, что ты зашел ко мне и предложил свою помощь только потому, что сегодня утром у меня была скверная физиономия. Ты прав, знаешь, мне нужна помощь. Только я хотел бы именно твоей помощи, твоей, а не Карла Маркса. Я хотел бы часто тебя видеть и говорить с тобой, разве это невозможно?
Брюне отвел взгляд.
– Я бы тоже хотел, – сказал он, – но у меня мало времени.
Матье подумал: «Все очевидно. Сегодня утром он пожалел меня, а я не оправдал его жалости. Теперь мы снова чужие. Я не имею права на его время». Он невольно выговорил:
– Брюне, разве ты все забыл? Ты был моим лучшим другом.
Брюне играл дверной щеколдой.
– А почему же, по-твоему, я пришел? Если б ты принял мое предложение, мы могли бы работать вместе...
Они замолчали. Матье подумал: «Он спешит, ему не терпится уйти». Брюне, не глядя на него, добавил:
– Я все еще привязан к тебе. К твоему лицу, к твоим рукам, к твоему голосу, и, потом, у нас есть общие воспоминания. Но это, в сущности, неважно: мои единственные друзья – это товарищи по партии, с ними у меня все общее.
– И ты думаешь, между нами нет больше ничего общего? – спросил Матье.
Брюне, не отвечая, поднял плечи. Матье достаточно было сказать слово, только одно слово, и он снова обрел бы дружбу Брюне, а с нею и смысл жизни. Это манило к себе, как сон. Матье резко выпрямился.
– Не смею тебя больше задерживать, – сказал он. – Если выпадет время, заходи.
– Конечно, – отозвался Брюне. – Изменишь мнение, дай знать.
– Разумеется.
Брюне открыл дверь. Он улыбнулся Матье и удалился.
Матье подумал: «Это был мой лучший друг».
