Он был бледен, его вяловато-злобная мина придавала ему сходство с сестрой. Сходство было смутное и неприятное.
– Не делайте глупостей, – обеспокоенно сказал Матье.
– Вы на меня обижаетесь, да? – спросил Борис. – Вы же запретили мне с ней об этом говорить...
– Я был бы мерзавцем, если б обижался на вас: вы хорошо знаете, что я вам позволил... Так почему она отказала?
– Не знаю, – пожал плечами Борис. – Состроила мерзкую рожу и сказала, что деньги ей нужны самой. Вот так! – сказал он со злым удивлением. – Как только я у нее что-нибудь попрошу... она встает на дыбы! Но она мне за это заплатит! Если женщина ее возраста хочет иметь молодого любовника...
– Как вы ей это преподнесли?
– Сказал, что это для приятеля, который хочет купить гараж. Я даже назвал ей фамилию: Пикар. Она его знает. Он действительно хочет купить гараж.
– Скорее всего она вам не поверила.
– Этого я не знаю, – сказал Борис, – зато точно знаю, что она мне сейчас за это заплатит.
– Успокойтесь, – попросил Матье.
– Все в порядке, – враждебно произнес Борис. – Это мое дело.
Он подошел к высокой блондинке и поклонился ей, та, слегка покраснев, поднялась со стула. Когда они начали танцевать, Лола и Ивиш прошли в танце рядом с Матье. Блондинка строила глазки, но ее улыбка была несколько настороженной. Лола хранила спокойствие, она величественно продвигалась вперед, и люди расступались перед ней, выказывая уважение. Ивиш двигалась спиной, закатив глаза к потолку, она ни о чем не подозревала. Матье взял нож Бориса за клинок и резкими, короткими ударами постучал рукояткой по столу. «Будет кровь», – подумал он. Впрочем, он плевал на это, он думал о Марсель: «Марсель, моя жена», – и что-то с плеском сомкнулось над ним. «Она моя жена, она будет жить в моем доме». Вот так. Это естественно, абсолютно естественно, как дыхание, как глотание слюны. В нем неотступно звучало: «Иди, не раздражайся, будь уступчивым, будь естественным. В моем доме. Я ее буду видеть в любую минуту жизни». Он подумал: «Все ясно, у меня есть жизнь».
Жизнь. Он смотрел на все эти покрасневшие лица, на эти рыжие луны, скользящие на подушечках из облаков: «У них есть жизнь. У всех. У каждого своя. Эти жизни тянутся сквозь стены танцзала, сквозь парижские улицы, они пересекаются, перекрещиваются и остаются такими же строго индивидуальными, как зубная щетка, как бритва, как предметы туалета, которые не берут взаймы. Я знал, что у каждого есть своя жизнь. Но я не знал, что она есть и у меня. Я думал: я бездействую, я не поддамся внешнему. И что ж, я терял себя внутри». Он положил нож на стол, схватил бутылку, наклонил ее над бокалом, она была пустой. В бокале Ивиш осталось немного шампанского, он схватил ее бокал и выпил.
