— Подобным упрямством вы только понижаете себя в моих глазах. Коль скоро мы теперь будем жить вместе, я не хотел бы презирать вас за ребячливость.
Она вскочила на ноги и яростно швырнула очки на стол. Ее прекрасные глаза сверкнули. У нее были удивительно своеобразные ресницы, не черные, но очень темные и пушистые, около кожи немного светлее, чем на концах. Я никогда не видел, чтобы подобные ресницы обрамляли глаза женщины. Они часто встречаются у маленьких мальчиков, в особенности, у уличных мальчишек. Самые глаза были ярко синего цвета — и сколько в них горело страсти, обаяния и силы! Нет ничего удивительного, что, вынужденная сама пробивать дорогу в жизни, она носила очки. Одинокая женщина с такими глазами не может находиться в безопасности, если работает в такой области, где ее могут увидеть мужчины. Я никогда в жизни не видел таких выразительных, полных очарования, глаз. Во мне дрожала каждая жилка от них, а также от того, что наша первая битва была выиграна мною.
— Спасибо, — сказал я намеренно спокойным голосом. — Я так привык уважать вашу уравновешенность и спокойствие, что мне было бы жалко, если бы пришлось изменить свое мнение.
Я видел, что она вся дрожала от гнева, что ей пришлось подчиниться. Я почувствовал, что было благоразумнее изменить разговор.
— По всей вероятности, завтрак будет вскоре готов.
Тут она подошла к дверям и покинула меня. Хотел бы я знать, что она скажет, когда придет к себе в комнату и найдет у себя на туалете три сапфировых браслета.
На своей карточке, которую вложил в футляр, я написал — «Алатее с лучшими пожеланиями ее мужа.»
Буртон объявил, что завтрак подан прежде, чем она вернулась в гостиную. Я послал его к ней сказать, что все готово, и через минуту вошла она. В руках она держала футляр, который положила на стол, ее щеки горели, глаза были опущены.
— Я хотела бы, чтобы вы не делали мне подарков, — сказала она немного заглушенно, подходя к моему креслу. — Мне неприятно получать их, вы и так завалили меня… соболя… бриллиантовое кольцо… платья… все… а теперь еще это.
Я открыл футляр и вынул браслеты.
— Дайте руку, — твердо сказал я.
Она смотрела на меня, слишком удивленная моим тоном, чтобы возразить.
Я потянулся и взял ее обнаженную до локтя руку, она стояла, совершенно ошеломленная, пока я, не торопясь, не одел ей на руку все три браслета.
— Я уже достаточно переносил ваш дурной характер, — сказал я все тем же тоном. — Вы будете носить все это, а также все то, что мне вздумается подарить вам, хотя ваша грубость скоро отобьет у меня охоту к этому.
Она была изумлена до нельзя, но я все же задел ее гордость.
— Прошу извинить меня, если я показалась грубой, — сказала она наконец. — Вы наверное, имеете право на это, но… только… — все ее стройное тело вздрогнуло.
— Давайте не будем больше говорить на эту тему, а лучше пойдем завтракать, но только вы увидите, что я не такая тряпка, с какой вы, без сомнения, предполагали иметь дело.
Я с трудом встал с кресла — Буртон скромно не появился — Алатея дала мне мой костыль, и мы вышли в столовую.
Пока в комнате были слуги, я вел разговор о военных известиях и тому подобных вещах, в чем она поддерживала меня, но когда мы остались одни за кофе, я наполнил ее рюмку бенедиктином, от которого она отказалась, когда Буртон внес ликеры. Вина она не пила совсем.
— Теперь выпейте за что хотите, — сказал я. — Я пью за то время, когда вы не будете так сильно ненавидеть меня и когда между нами установится мир и спокойная дружба.
Она пригубила и ее глаза стали непроницаемы. Не знаю, о чем она думала.
Я поймал себя на том, что все время наблюдал за этими глазами. В них отражается все, оттенки отражающихся в них переживаний так же выразительны, как в кошачьих глазах — хотя еще ни разу я не видел в них той прекрасной, свойственной Мадонне нежности, которой они были полны в тот день, когда я застал ее с ребенком на руках и так грубо обошелся с ней.
Когда мы вернулись обратно в гостиную, я знал как страстно люблю ее. Ее своенравие прямо-таки привлекательно и возбуждает мой охотничий инстинкт. А тонкий, привлекавший меня с первых дней, магнетизм, проявлявшийся даже тогда, когда она была бедна, плохо одета и когда у нее были красные руки, теперь сильнее, чем всегда. Я чувствовал, что хочу пожрать ее, сжав в своих объятиях, в висках у меня стучало, я знал, что должен употребить всю силу воли, чтобы овладеть собой. Откинувшись в кресле, я закрыл глаз.
Она направилась прямо к роялю и начала играть. С силой она брала аккорды, играя странные русские вещи, затем перешла на жалобные мотивы, а под конец сыграла мягкую и успокаивающую вещь Мак-Довалля[13], и каждый ее звук находил отклик во мне, казалось, я тоже переживаю ее боль.
— Дитя, вы божественно играете, — сказал я, когда она кончила. — Теперь я пойду отдохнуть. Быть может, потом вы угостите меня чаем.
— Да, — теперь ей голос был совсем мягок; она подала мне костыль и я направился к двери в свою комнату.
