— Что ты знаешь? Не смей говорить мне, что ты знаешь, что я чувствую. Ты понятия не имеешь, что я чувствую. Ты не знаешь меня, ты просто… —
Он все еще не сдвинулся с места. Она собиралась выпороть его задницу?
— Слушай, я потерял всю свою семью в один день. Моего отца, мою мать, мою сестру. Черт, у меня остался только Бастер. Моя собака… так что я знаю, что ты чувствуешь. И я знаю, что просто сидеть за этим столом, позволяя горю поглотить тебя, не поможет тебе. Что поможет, — так это двигаться куда-то. Потрать немного энергии. Это поможет справиться с болью. Так что, давай пробежимся. Пошли.
Она не двигалась. Ее разум пережевывал то, что он сказал. Он потерял всю свою семью. Это была ложь?
Она так не думала.
— Не заставляй меня вытаскивать тебя отсюда, — сказал он.
Она нахмурилась.
— Ты не посмеешь.
— Еще как посмею, — сказал он, наполовину улыбнулся, как будто наслаждался ее вызовом. — Побежали. Я обещаю, это поможет.
Проглотив свою гордость, она кивнула.
— Твоя взяла, — она загорелась его идеей.
Он бежал по ее следам. Сначала она держала ноги на земле. Тяжелая поступь по твердой земле заставляла ее почувствовать вкус жизни. Она толкала себя, все быстрее и быстрее, а затем еще быстрее, пока она не взлетела. Но выносливость, которая ей так требовалась, заставляла ее двигаться быстро, она бежала экстремально быстро. Она не хотела, чтобы это была гонка, но она превратилась в гонку. Она опережала его, а он двигался еще быстрее. Энергия от эмоциональной перегрузки подпитывала ее скорость.
Но как бы быстро она не бежала, она никогда не могла обогнать его больше, чем на несколько футов. Каждый раз, когда он пробегал мимо нее, он оглядывался назад, как будто подначивая ее. Она каждый раз ловила наживку.
Насколько быстрым был этот парень? Таким же быстрым, как Бернетт?
Они никогда не покидали собственность лагеря. Она потеряла счет тому, сколько кругов они накрутили в переделах лагеря. Верхушки деревьев смазались в одно пятно, она уже не различала деталей. Она даже не была уверена, сколько прошло времени, она просто продолжала бегать. Все ее внимание было сосредоточено на полете, боль в ее сердце, горе и сожаление, наконец, немного уменьшились.
Черт возьми, Чейз был прав. Это помогло.
Но как долго она могла это продолжать? Как долго она может доводить себя до крайностей?
Он смог, подумала она.
Но спустя пять минут она призналась, что он выиграл. Замедляясь, она приземлилась у озера. Ее приземление не было красивым. Она упала на землю, потеряла опору и упала на спину, покатилась кубарем вниз.
Прежде чем она смогла полностью остановиться, он поймал ее и встал.
— Я в порядке, — пыталась сказать она, но не смогла вытолкнуть слова из своего рта, все еще пытаясь набрать воздух в легкие.
Она согнулась опершись руками на колени, ее легкие работали сверхурочно, чтобы втянуть столь необходимый кислород. Как только она наконец-то отдышалась, ее живот скрутило. Не в состоянии остановить его, она успела немного отвернуться и выплеснув содержимое желудка. Она потеряла все, даже содержимое желудка, она не понимала, но она находила это забавным. Она вытерла рот и выпрямилась. Выражение его лица, — он смотрел на свои ботинки, покрытые рвотой, — заставило ее рассмеяться. Смех вырвался прежде, чем она смогла остановить его.
Он посмотрел на нее.
— Выглядит отвратительно, — сказал он. В его зеленых глазах сквозил юмор, его губы вытянулись в улыбку. — Ты чувствуешь себя лучше? — спросил он, звуча по искреннему обеспокоенно.
— Да, — призналась она, отдавая ему должное.
О, она все еще не любила его или не доверяла ему, но она была достаточно адекватной, чтобы признать, что он был прав.
Он начал счищать блевотину со своих ботинок, вытирая их об траву. Когда он остановился, он посмотрел вверх.
— Ты должна так бегать два раза в день. Беги, пока не заболит. Это то, что тебе сейчас нужно.
Весь юмор пропал. Она вспомнила, что он рассказал ей о своей семье.
— Что случилось? — спросила она прежде, чем смогла бы себя остановить.
— Когда ты достигаешь предела, ты часто теряешь контроль. — Он ухмыльнулся, но совсем коротко. — Ты только что испачкала мои ботинки.
— Нет, я говорю о твоей семье, — сказала она, но у него было подозрение, что он знал, что она имела в виду все это время, и просто не хотел говорить об этом.
Она должна была это понять. Это было не так, будто у нее не было своей собственной коробки с секретами Пандоры. Но если он не хотел, чтобы она спрашивала, он не должен был ничего говорить. Так почему он рассказал ей?
Ах, да, чтобы заставить ее бегать. Но почему? Почему он? Это не имело никакого смысла.
— Я же сказал тебе, — сказал он, взглянув на озеро. — Они умерли.
— Как? — спросила она.
— Если пробежишь тридцать кругов со мной, я расскажу тебе.
— Извини, — сказала она, понимая, что ей не следовало спрашивать.
