Иногда глаз зацеплял разлапистые пальмы, но чаще всего местность напоминала любой европейский или американский крупный город. Со спешащими по своим делам людьми, пухлыми, будто надутыми изнутри машинами начала пятидесятых годов, в которых глаз узнавал форды, бьюики, кадиллаки, шевроле. Стройными девушками в обтягивающих платьях, демонстрирующих стройный стан и пышную грудь, и дородными матронами в платках и бесформенных балахонах. Мужчины все больше попадались в деловых костюмах, шляпах, обычных "борсалино", не тех, что мы привыкли видеть на мексиканцах, разодетых в национальные одежды.
Франко затормозил возле площади Пласа де ла Конститусьон, поражающей своими размерами. Вылез из машины и помог Эстелле выбраться, буквально вынес на руках её невесомое тело. Но потом открыл переднюю дверь и плюхнулся на переднее место пассажира. Вытянув длинные ноги, достал початую пачку Честерфилд и с удовольствием закурил, выпустив вверх голубоватую струйку дыма.
— Сходите с Эстеллой в собор, — бросил он сухо.
— А ты чего? — задал я резонный вопрос.
— А я… — на лицо Франко наползла кислая мина, а в глазах промелькнула тоска. — Не пойду.
Уговаривать его я не стал, хотя видел, что итальянец был очень набожным человеком. Вместе с изощренными ругательствами часто употреблял имя мадонны, осенял себя крестом. А вот в главный католический храм Мексики почему-то идти отказался. Я объяснил это тем, что сделка с Темной силой, что заключил его дед, не пускала его туда.
На фоне ясного небесного шёлка величаво высился собор из серого резного камня. В облике прослеживалась странная смесь стилей: строгий даже мрачный неоклассицизм, черты пышности и помпезности барокко и элегантность ренессанса. Высоченный неф. На двух башнях, каждая из которых высотой в двадцатиэтажный дом, украшенных колоннами и арками, множество колоколов. Между ними еще одна башня с курантами. Скульптуры на фасаде. Вблизи сооружение внушало страх, трепет и восхищение гениальным творением мексиканских архитекторов, которые смогли создать нечто совершенно потрясающее. Ту самую грандиозную "застывшую музыку", созданную во славу божью.
Что подпортило впечатление, так это запрудившие площадь палатки с сувенирами, масками в виде черепов, куклами в рост человека, изображавших высохшие трупы — всё, что было связано с днем Мёртвых. Казалось Эстелле смотреть на это было неприятно, но она явно ощущала себя счастливой в этой разноцветной круговерти, ни малейшего раздражения или досады не появлялось на ее иссушенном болезнью личике.
Когда мы выбрались, наконец, из шумной базарной суеты, я проверил на месте ли мой бумажник и, облегченно выдохнув, уже собирался взять девушку под руку, чтобы войти в собор, как она застыла на месте, вытянувшись, будто уловила некий звук из космоса, который не слышал я.
— Что такое, Эстелла? — я с тревогой вгляделся в её лицо. — Тебе плохо?
— Нет-нет, — она помотала головой, не отрывая взгляда от какой-то точки впереди себя.
— Не хочешь идти в собор? Тогда лучше вернемся.
— Я хочу. Ты не хочешь. Это не твой храм. Правда?
Кровь бросилась мне в голову. По сути я не понимал всех этих разногласий христианских ветвей — православия, католицизма и протестантизма и шут его знает каких еще. Почему все те, кто поклонялся единому Богу, Христу, порой были так непримиримы друг к другу, особенно православные и католики? Как ирландец, в чьем теле находилось моё сознание, я как раз принадлежал к католикам. Хотя, конечно, крестили меня в православной церкви и носил я в своей российской жизни крест, подаренный мне дедом. Что же тогда хотела сказать Эстелла?
— Я хочу, Эстелла. Это как раз мой храм. Я католик.
— Нет, — певуче возразила она. — Ты другой. Откуда-то издалека. Твоя душа застряла между мирами. И мучается, не находя пути назад.
Еще одна ясновидящая, — промелькнула раздраженная мысль. Как Кастильский или несчастная Нора, которую я так и не смог спасти.
— И что мне делать? — я решил подыграть девушке. — Как мне вернуться назад?
Она взглянула на меня своими глазищами, казавшимися бездонными чёрными дырами, ведущими в неведомое, так что стало не по себе. Тщедушная девушка, почти ребенок, внушала мне такой страх, что из-под лопатки пробежала холодная струйка пота.
— Выполнить своё предназначение.
Я и так знал, о чем речь, но все равно спросил:
— И какое у меня предназначение?
— Ты должен закончить одно дело, которое начал. Там, в ином мире. И закончить это здесь.
Голос девушки почему-то слабел, шелестел, как легкий весенний ветерок, но это даже пугало меня. Она была бледна, как мел. Казалось, у нее подкосятся ноги, и она рухнет прямо на каменные плиты площади.
— Эстелла, я и собираюсь это сделать. Ради этого приехал в Мексику. Мне нужно встретиться с ясновидящей синьорой Адаманте. Ты знаешь её?
На что я рассчитывал, задавая этот вопрос? Мне хотелось услышать обнадеживающий ответ, что Эстелла знает, что эта ясновидящая живет в Паленке и я найду ее там.
— Нет, — девушка слабо помотала головой. — Не знаю. Но, наверно, для тебя это важно.
