Карандаш нашелся сразу так как был, оказывается, до сих пор зажат у меня в руке, а вот в поисках подходящего листочка я вновь заметался выворачивая карманы. С укоризненным вздохом Луиза перегнулась через мой мольберт и быстрым летящим почерком нацарапала десяток цифр телефонного номера прямо в углу незаконченного портрета. Я заворожено наблюдал за изящным изгибом ее стройного тела, за порхающим по бумаге карандашом и задумчиво сжатыми губами. Сам я на такой фокус совершенно не способен. Просто не помню номер своего мобильника и все, не запоминается, хоть ты тресни. Оправдывает меня лишь одно соображение – сам себе я никогда не звоню. Откуда же в таком случае помнить номер? А вот она помнит. Черт, я готов умиляться и восхищаться даже самым тривиальным и элементарным вещам, если они связаны с этой девушкой. Да что это за головокружение меня охватило? Может, съел чего ни то сегодня за завтраком?
– Вообще картины обычно подписывает художник, а у вас я вижу все наоборот, – ядовито произнес кто-то за спиной.
Я аж подпрыгнул от неожиданности, хотя ничего неожиданного в принципе не произошло. Просто вернулась, не к ночи будь помянута, бело-розовая моржиха, о существовании которой на этом свете я было совсем позабыл. Пока я на этом основании тормозил, не в силах придумать достойного ответа, вместо меня отозвалась сама Луиза:
– Это не подпись, это мой автограф, – с милой улыбкой сообщила она скептически поджавшей губы подруге. – Я еще не стала знаменитой журналисткой, но когда-нибудь ведь непременно стану. Вот мастер и попросил у меня автограф с дальним, так сказать, прицелом.
Бело-розовая лишь неопределенно хмыкнула, не удостоив нас ответом, но всем своим видом продемонстрировав предельное неодобрение. А я отложил для себя в памяти профессию моей новой знакомой. Надо же, с настоящими живыми журналистами мне общаться еще не приходилось. Исключая Фиму Федорцова, подпольная кличка Фу-Фу, но тот во-первых мужского пола, а во-вторых не журналист, а фотограф, а это наверняка две большие разницы.
– Так не забудьте же, не раньше завтрашнего дня, – с нажимом произнесла Луиза, значительно глянув мне в глаза.
– Что не раньше завтрашнего дня? – тут же вскинулась принимая охотничью стойку бело-розовая. – О чем это вы уже тут без меня договорились?
– Мастер не успевает закончить портрет, – с невинной улыбкой сообщила Луиза, заговорщицки мне подмигнув. – Там оказалось слишком много сложных мелких деталей. Но он поработает над ним сегодня дома, и завтра я смогу его забрать.
– Кого его? Мастера, или портрет? – неуклюже съязвила бело-розовая, меряя меня уничтожающим взглядом.
– Портрет, конечно, – делая вид, что не заметил насмешки, поспешил пояснить я. – Действительно, так будет лучше, дальше я смогу работать без натуры. Так зачем занимать ваше драгоценное время?
– Вы и так отняли его больше, чем достаточно, – отрезала бело-розовая, подхватывая Луизу под руку и разворачиваясь чтобы уйти.
– До свидания, мастер, – улыбнулась на прощание моя очаровательная натурщица.
– До свидания, Шатана, – махнул я рукой в ответ.
– Ну это уже вообще возмутительно! – взвизгнула вдруг разворачиваясь моржиха Наташа. – Кого это вы тут обзываете сатаной?! Что совсем уже крыша поехала?!
– Успокойся! – дернула ее за рукав явно смущенная этой вспышкой Луиза. – Он сказал не сатана, а Шатана. Это такой персонаж из наших народных легенд. Мастер, оказывается, знает осетинские сказки…
– Осетинские? – я почувствовал, как в горле у меня пересохло. – Так ты… То есть Вы, из Осетии?
– Ну да… – она непонимающе глянула в мою сторону, пытаясь сообразить, чем вызвано прозвучавшее в вопросе волнение.
– Из северной, или южной? – я пытался справиться с собой, но непослушные руки уже начали предательски дрожать, а внутренности в низу живота скрутило холодными жесткими пальцами.
Я говорил сейчас в ее удаляющуюся спину. Луиза уходила, растворялась в толпе увлекаемая подругой. Но я должен был получить ответ. Казалось, сейчас нет ничего важнее, только знать откуда: из северной, или южной. И откуда-то из людской толчеи долетел все же ее голос:
– Из южной… Хуссар Ирыстон… Цхинвал…
«Хуссар Ирыстон», «Цхинвал», – громом отдалось в голове, раз за разом повторяясь на все лады, отражаясь от стенок черепа и бешено колотясь в сделавшейся вдруг пустой и гулкой черепной коробке. Те слова, которые я столько лет стремился забыть, выкинуть из памяти. «Хуссар Ирыстон».
