В таких далеко не героических размышлениях дошел он до поединка, который уже представлялся ему верхом нелепости. В это время в дверь деликатнейшим образом постучали, и в комнату один за другим, отвешивая учтивые поклоны, вошли люди в плащах и бархатных камзолах. Некоторые из них еще не совсем пришли в себя после штурма. Но все выглядели вполне благопристойно.
— Садитесь, сеньоры, — неприветливо сказал Бернар. — Чем могу служить?
Любезно улыбнувшись, старший из делегатов, Шарль де Коаслен, начал так:
— Сеньор, вы среди людей своего круга и ваших вкусов. Вас, как равного, поймут и шевалье д'Арпажон, и Говэн де Пажес, и де Броссак, и д'Эмери, и де ля Маргри, и кавалер д'Ато… — названные поочередно кланялись. — Ваш отец, мсье…
— Оставим его в покое, сьер, — перебил Бернар. — Короче и проще: чего вы хотите?
Де Коаслен потрогал свою остроконечную бородку.
— Будем считаться только с фактами, сьер Одиго. Вы по праву возвратили свое имение, и закроем глаза на способ…
— Не очень, правда, достойный, — тихо заметил кавалер д'Ато.
— А также припишем вашей военной горячности казнь одного из лучших…
— Его повесили крестьяне, — резко ответил Одиго. — И не скажу, чтоб я из-за этого сокрушался!
Видя, что разговор принимает дурной оборот, вмешался кавалер д'Эмери:
— Штурм и ловушка были великолепны, сьер. В моем лице о том свидетельствует все дворянство!
И старый вольнодумец, богохульник и пьяница д'Эмери не без изящества ему поклонился.
— Так чем могу быть полезен? — смягчившись, напомнил Бернар.
— О, мы найдем общий язык, — ободряюще сказал Шарль де Коаслен. — История габели в Гаскони — это очень печальная история, сьер! Древние привилегии нашей провинции, дарованные еще Франциском Первым… словом, никто не осмеливался поднять на них властную руку. И что же мы видим в наши дни? Порядочному дворянину не на что содержать ловчего сокола — так разорили наших арендаторов налоги! А тут еще возмутительный, бесстыдный, безбожный налог на соль, этот святой продукт, дарованный человеку самим богом. Не знала Гасконь этого налога, слава пречистой деве, и знать не должна!
— Что же я могу сделать, господа? — спросил Бернар, несколько озадаченный тем, что дворяне явно толкают его на борьбу с габелью.
— Очень многое, — понизив голос, сказал де Коаслен и начал что-то нашептывать Бернару на ухо.
— Господа, шептаться скучно! — запротестовал пылкий Говэн Пажес. — Ничего не боясь, скажу вслух: мы поможем сеньору Одиго, назло чиновникам фиска, и деньгами, и оружием, и связями, если понадобится… Остается уладить одно. Известно ли вам, достойный молодой человек, что последний судебный поединок состоялся в 1547 году при Анри Втором и его дворе? Теперь дела чести вершит только суд маршалов Франции.
— Я уже предлагал когда-то Оливье дружеский турнир, — сухо ответил Бернар, уже почуявший, что вторая цель этого визита — спасение Оливье. — Но им больше по душе тайные убийства. Что ж? Обойдемся и без суда маршалов.
— Поединки, сьер, запрещены. А божий суд — это же такая древность! Он прекрасен, как воспоминание, право, не больше…
— Отец вас не одобрит, не так ли?
Одиго на все отвечал непреклонным молчанием, как ни старались его отговорить от поединка дворяне, которых уполномочил на это сам старый Артур Оливье.
С прощальными поклонами все вышли, громко сожалея по поводу роковой фамильной вражды. И не удивительно: каждый из посетителей Одиго имел на совести не менее одного убийства из родовой мести.
Одиго проводил дворян до крыльца. Тут к ногам его приникла женщина.
— Марго! — воскликнул он. — Это вы, моя добрая?
Он поднял ее и крепко обнял. Всхлипывая, жена Рене твердила:
— Напрасно я дала волю бабьему гневу: вас могут убить! Мужу бы надо написать, да боюсь. Ведь доказательств у меня нет. Позвольте, сеньор Бернар: это вас спасет от лихих врагов.
И она сняла с себя и повесила ему на шею золотой образок святого Николая, покровителя деревни.
Группа дворян разноцветной кучкой выделялась на сером фоне крестьянских курток. Дворяне бдительно проверяли весь распорядок церемонии, чтобы не произошло каких-либо отклонений от старинных правил «божьего суда». Когда Одиго ступил за ограду, сьер Шарль де Коаслен вышел в качестве арбитра и громко провозгласил имя и звание первого противника Бернара — Маркэ д'Оливье. Потом, переведя дух, спросил:
— Соблаговолит ли благородный сеньор Одиго назвать род оружия, коим ему желательно биться?
— Кавалерийская пика, — ответил Бернар.
Сьер де Коаслен о чем-то пошептался с Маркэ Оливье и возразил:
— Пика достойного сьера Оливье сломана при защите замка.
— Ну, тогда шпага, — сказал Одиго.
— Шпага достойного сьера Оливье у него отнята и осквернена руками мужичья.
— Предлагаю ему свою, — пожал плечами Одиго, гадая, до чего дойдет низость Маркэ и какие еще отговорки придумают, чтобы сорвать поединок,
— К сожалению, чужое оружие не подойдет доблестному сьеру Оливье. Ибо как сеньор и кавалер он привык биться только своим.
