Надежда подняла взлохмаченную голову, махнула рукой и опять откинулась на подушку с не первой чистоты наволочкой. Алена знала, что мама не ходит на работу уже три месяца. Да и как не знать, если занятая в очередной раз у соседей пятисотка подошла к концу, и на кухне, кажется, остался последний "Доширак"? И к врачу тоже не идет, а родственников у нее нет. Когда Алена (вот дура, дура, дура) написала отцу по имэйлу, что маме ужасно плохо, что ее бросил второй муж, отец прислал назидательное письмо, что Надежда сама виновата и что этого следовало ожидать, потому что жить с ней невозможно. Но что пусть Алена, если хочет, приезжает поступать в Питер, жить у него нельзя (они еще не раскрутились, не вошли в полную силу), но все-таки даже в общежитии жить легче, зная, что рядом, в том же городе отец. До "поступать", если что, был еще целый год. Алена закончила только десятый класс.
Алена заварила "Доширак" себе и сварила матери пяток картофелин. Покурила в открытую на кухне форточку и подсела к маме на диван, попыталась покормить чуть ли не с ложки. Вернее, почему чуть ли? С ложки. Та отказывалась:
— Ни есть, ни спать не могу. Ничего не хочу. Душа болит.
Вечером Алена выдвинула ящик письменного стола, ругаясь, выгребла оттуда весь хлам и достала черно-зеленую бисерную фенечку. Фыркнула зло. Щазззз, придет. Прямо из ада.
Хлопнув дверью, вышла на балкон, раскрыла ладонь с фенькой и сказала.
— Ну, что? Дима… я как бы тебя зову.
Передернула плечами и вернулась домой. Дима, конечно, именно пришел "щаззз". В том смысле, что, естественно, не пришел. Всю ночь Алена отпаивала валерьянкой мать, у которой прихватило сердце. Утром она вышла в магазин за молоком (можно было сварить еще гречку, которая оставалась), оставив дверь открытой. Мать задремала, и будить ее звонком не хотелось, а ключ брать было лень. Алена вплелась в коридор, бросила пакет с молоком на полку у зеркала и стала снимать туфли. И услышала шум льющейся на кухне воды. Мать все-таки встала, поняла Алена.
— Мам, зачем ты, лежала бы. Я помою посуду, там мыть-то нечего, две тарелки!
Она вошла на кухню, ворча на мать и распекая ту, как неразумное дитя. И замерла.
Две тарелки были давно помыты, а вода текла потому, что на кухне убирались. Невысокого роста щуплый молодой человек в черных джинсах и черной майке, похожий на корейца (темные волосы, скулы и прическа, как у Цоя, только волосы гуще и длиннее), с гибкими, кошачьими, словно крадущимися движениями, улыбаясь, до блеска надраивал плиту. В нем было что-то смутно знакомое.
— Я Дима, — улыбнулся парень. — Твой брат. Можно, я буду жить с вами? Я работать могу. Будут деньги. У вас будет еда… И Наде станет легче. Можно?
Он смотрел вопросительно, чуть наклонив голову, как кошки, когда они рассматривают что-то интересное. Того гляди спросит: "Ми?"
— Упс… — Алена села на табуретку. А потом разъяренной кошкой, как будто ее с табуретки вытолкнуло пружиной, набросилась на него, вцепившись в волосы и, кажется, даже в лицо. — Ты, урод… если был живой все это время… урод, придурок, что же ты не шел? Тебя искали… по всей стране ментов на уши поставили. Блин, ты понимаешь, что?! А теперь вот мы одни, у нас такая случилась… Ух, ненавижу, не знаю что с тобой сделаю…
Дима мягко отвел ее руки, вывернулся — снова показалось, как кот.
— Ты не звала. Я сказал тебе позвать. А ты не звала. Ну, вот что я мог сделать? Это же был бы для меня маяк, — он развел руками и улыбнулся. — Но я же пришел? Можно остаться? Пожалуйста.
Алена отпрянула от него.
— А ты точно Дима? Точно? Тебе же сейчас не столько лет… Ты что, в холодильнике лежал? Тебе лет сколько?
— Семнадцать.
— И что я должна… я что должна теперь? — взвизгнула Алена. — Поверить чему? Что ты живой? Или что ты Дима? Ты понимаешь, ему было семнадцать, когда он ушел. Ясно? А мне было — пять. А теперь семнадцать — мне. А считать ты умеешь?
Дима — или лже-Дима — вздохнул.
— Умею. Мне должно быть сейчас это… — он подзавис, считая в уме. — Ну да, двадцать девять. Я должен был закончить институт, да? И быть уже… Кем?
Алена снова тяжело опустилась на табуретку.
— Тебе лучше знать, кем ты должен был быть "уже". Мама на грани психушки, вот надо ее сводить к врачу… не знаю, таблетки выпишет что ли, или прямо положит в отделение. Мне двух психбольных в доме держать? У тебя, может, память отшиблась, и ты забыл, что эти годы делал? Если ты Дима, что ты делал и где был? Если ты аферист, самозванец, я тебя сейчас… я тебя… — Алена вскочила и протянула руку к телефонному аппарату. — Звоню ментам. Все. Говори, кто ты!
— Я Дима, — он отложил губку, накрыл плиту решеткой — она блестела и сияла. Затем налил воды в стакан из крана и аккуратно, сосредоточенно полил приувявшие уже цветы. — Ну, я понимаю, у Нади депрессия, — сказал он. — Но полить цветы раз в день… Алена, ты бы и сама могла.
— Это ты что, мне — нотацию? — Алена чуть не выронила трубку. — Ты не слышал, что я сказала? Если Дима — давай паспорт и говори, где был. Если не Дима… то кто ты? Или ты не живой? Привидение?
Дима смотрел на нее в упор.
