«Я не нуждаюсь ни в чьем сочувствии», — подумал Таавет и неожиданно увидел в кадке с пальмой окурок с желтым фильтром. На секунду ему показалось, что он все еще сидит подле Хейнмаа, который клянчит у него взаймы деньги, и тут он взял бутылку, поднес ее к губам, однако не выпил. До чего мерзко, рассуждал кто-то в самых потаенных уголках его мозга. «Выпейте, это как лекарство», — уговаривали его. Ладно, выпью, может, оно и лучше, закралась в голову чужая мысль, задержалась там, раскачиваясь подобно маятнику и подстраиваясь к чему-то, в чем он не решался, не мог или не хотел себе признаться, и с болезненной гримасой на лице он проглотил то, что ему сунули.
— Я же сказал, что станет лучше, — ободряюще сказал редактор. У Таавета было чувство, как у утопающего (именно такое, подумал он), которого вытащили на берег.
— Гляди-ка, — радостно воскликнул репортер. — Кюльванд выглядит так, будто ему выдернули больной зуб.
— Может быть, господину ученому пойдет на пользу еще глоточек? — предложил редактор.
Таавет выпил, и его охватило равнодушие или отупление, он как бы отключился от всего, и когда репортер предложил отправиться в город пешком, он, слегка пошатываясь, поплелся вместе с ними, огни стали удаляться, и вскоре все трое очутились на шоссе, окруженном с двух сторон стеной леса.
Они шли уже довольно долго, репортер горланил песенку (жил в лесочке дядя крот, и под елкой рыл он ход) — похоже, это была его любимая песенка, Таавет и редактор, державший Таавета под руку, молча тащились за репортером. На обочинах дороги снег отливал синим, внезапно сверкнули огни машины, приближаясь и увеличиваясь, они окатили их светом, затем сконцентрировались, превратились в красные точки и постепенно растаяли за их спиной в темноте.
— Послушайте, я сомневаюсь, чтобы мы добрались до города, — безнадежно произнес Таавет.
— Кстати, мне совершенно все равно. — И редактор пустил бутылку по кругу.
Когда очередь дошла до Таавета, он икнул, сделал изрядный глоток, и мир перед его глазами снова поплыл. Но вот сверкнули огни следующей машины, и редактор поднял руку. Машина ехала в сторону города, но, поравнявшись с ними, скорости не сбавила.
— Должно быть, трудно тормозить, скользко, — прокомментировал репортер.
Таавету стало холодно. Озноб сотрясал, мучил и терзал его тело.
— Прошлой весной, будучи в командировке, я случайно попал в места, где жил один мой хороший знакомый, школьный учитель, по внешности точь-в-точь такой, каким обычно представляют себе учителей книжные иллюстраторы, — начал рассказывать репортер. Лес кончился, и перед ними раскинулось поле с редкими проталинами, маленькая неподвижная луна заливала его голубоватым светом. — Этот школьный учитель был большой знаток литературы, библиофил и, по-моему, вообще самый замечательный человек, какого я когда-либо знал. Я помню, мы тогда просидели всю ночь, разговаривая о мировых проблемах, затем я вышел, чтобы глотнуть свежего воздуха. Было раннее утро. Край неба полыхал, сверкал и переливался красками, над полем летали чибисы, кричали жалобно, тоскливо… Я пошел дальше по кромке поля и неожиданно оказался во власти каких-то чар. Это трудно объяснить, невозможно передать словами, единственное, что я помню, — я отчетливо ощутил свою принадлежность к настоящему мгновению, к этому краю поля, где за моей спиной темнел лес, и для меня как бы уже не существовало того дня, когда я снова окунусь в суету городской жизни… Возможно, я завидовал чибисам, возможно, хотел перенять их клич и, тоскливо крича, низко лететь над распаханным полем… Возможно, я испытывал отчаяние, что свил свое гнездо совсем не там, и собственное бессилие, что не могу улететь оттуда, но вся эта жалость к себе была мимолетной, я снова ощутил себя в преддверии святилища, где как бы не было ни времени, ни пространства, да и меня самого, казалось, не было… И тут я заметил, что мой старый друг тоже стоит на поле, но мы не заговорили, мы просто стояли и смотрели, как рождается день. Затем он подошел ко мне, молча обнял, и мы молча вернулись в дом. Утром, когда я собрался уезжать, он пошел провожать меня на автобус, на краю проталины, под елью, цвели первые пролески, я на миг остановился, чтобы полюбоваться ими, мне все время казалось, что мой друг видит меня насквозь, читает мои мысли, и когда я заметил подъезжающий к остановке автобус, то стал поспешно прощаться. На лице учителя отразилась глубокая печаль и сострадание; у меня возникло странное чувство, будто он присутствует на похоронах и стоит возле еще не заколоченного гроба… И с тех пор я, видимо, уже ничему не умею радоваться…
— Ах, да ладно, выпьем, — сказал он после паузы, — у меня предчувствие… — Он не закончил фразы, и Таавет удивился, что никто из них не попытался остановить автобус, который, сбросив скорость, словно медля, проехал мимо.
