В общем, тем же вечером они с женой поехали к гадалке. Приехали чуть ли не за полночь. То колесо сдувалось, то вода в радиаторе закипала – как будто какие-то злые силы не хотели, чтобы они к ней попали. Гадалка встретила их равнодушно. Она посадила их за стол, начала гадать на картах, потом вдруг принесла песок. Она рассыпала его по столу, начала с кем-то громко разговаривать, потом резко задула свечу, стукнула кулаком по столу и дунула на песок. Когда свеча снова разгорелась, они ясно увидели на столе две буквы – «В» и «З». «Вы понимаете! – кричал на нас гаишник, – «В» и «З», прямо на песке! Большие такие «В» и «З». Он вновь схватился за голову и погрузился в транс. «И что это значит?» – спросил я нерешительно. Он окинул меня строгим взглядом. Его глаза смотрели на меня, как на какого-то недоумка. Дескать, как же можно не понимать такое! Вы что, все с ума посходили! Он собрался, подавил в себе всю свою брезгливость и бессильно выговорил: «Вова Зазлоев».
Мы переглянулись. Никому из нас это имя ничего не говорило. «Ну как же, – продолжал он в приступе гнева, – заместитель мой, Вова Зазлоев. Он же еще практику у меня проходил. Это же я его в органы привел. Я его, можно сказать, вырастил, выкормил. А он… неблагодарный!» Тут гаишник кинулся на свою койку и вновь забился в истерике. «Ненавижу, ненавижу!» – раздавалось сквозь подушку. Решили позвать медсестру. Я посмотрел на своего авторитетного друга, как бы спрашивая его мнения. Он жестом предложил мне выйти. «От них от всех надо подальше держаться, – отрезал он, тасуя в руках колоду карт, – они всегда продажными были, сколько я их помню. Как только форму наденут, сразу продажными становятся, – продолжал он, наблюдая уже из коридора за тем, как сестра делала гаишнику внутримышечный укол, – я их называю форменные мерзавцы». Мы погасили свет в палате и все улеглись, но всхлипывания и стоны гаишника, которому был сделан укол успокоительного, еще долго раздавались из-под одеяла и были слышны даже в коридоре.
Я проснулся рано утром оттого, что в палате кто-то громко разговаривал. Его звучный баритон изредка прорезал задорный смех Венеры. Почему они пришли к нам в палату? «Смотрю, а их четверо, – продолжал он, сидя на подоконнике. – Ну, все, думаю, засада и сразу Дикого подзываю. А Дикий шкаф такой, огромный, три метра ростом и два в ширину». Он привстал и показал руками размеры Дикого, как это сделал бы рабочий мебельной фабрики. «Мы с ним и не в таких передрягах бывали, – продолжал он под одобрительное хихиканье своей подружки. – Знакомьтесь, говорю, коллеги, мой друг, орнитолог». Венера опять покатилась со смеху, услышав новое незнакомое слово. «Как, говорят, орнитолог? Какой орнитолог? – продолжал он снова. – Орнитолог, говорю. Самый что ни на есть орнитолог. Главный специалист по бакланам». Венера смеялась, не переставая, а человек на подоконнике лишь спешил закрепить свой успех рассказчика: «И тут Дикий ему как…»
Я собрался и осторожно вышел в коридор. Раскаты озорного смеха еще долго преследовали меня. Он показался мне каким-то занудой. Ну, разве можно с утра до вечера вспоминать свою жизнь! Напротив больницы был продуктовый магазин, и я решил туда наведаться. Хозяйкой в нем была женщина из Сибири. Говорят, она бежала от преследования после того, как убили ее мужа. Она все там продала и спряталась здесь в горах, купив этот магазинчик. Я запасся едой и пошел прогуляться.
В поселке тоже много людей было, по сути, не местных. Все они как-то раз приехали и решили остаться. Даже медсестры в больнице большей частью были из-за хребта. И говорили, что они заботливее и внимательнее, чем иные местные. Получалось, что здесь, как это часто бывает, какая-то часть людей была беженцами или вынужденными переселенцами. Чему тут удивляться! Люди издревле бежали в горы. Вот так когда-то древние аланы бежали сюда с далеких равнин. Выходит, что все горцы – беженцы, потомки беженцев, предки будущих беженцев. Кто-то бежит от правосудия или мести, как мой новый знакомый, кто-то от алиментов, а кто-то от лицемерия и ханжества и других людских пороков.
