Профессор кормит его размоченными в воде булками, он жадно тянет воду и пальцами шарит в кружке:
– Еще!
Чтобы отвлечь его, Виталий Витальевич говорит осторожно:
– Цин скрылась уже три недели, и я ничего не слышал о ней.
– Еще!
– Вы были в бреду, и, по-моему, достаточно было крикнуть одно слово, чтобы она немедленно вернулась. Ее увел какой-то или грузин, или черкес.
– Еще!
На другой день Дава-Дорчжи сжимает уже кулак и трет им по одеялу:
– Еще давай, старая карга!
– Вам нельзя много есть, Дава-Дорчжи, у вас суженный кишечник…
– Давай! Еще давай, жрать хочу!… Все поел… мяса хочу!
Тогда профессор меняет в поселке возле станции свое обручальное кольцо. – Когда он возвращается с мясом и молоком, гыген лежит на полу: он пытался ползти.
– Давай!
Он хватает зубами молоко, льет его себе на шею и с шеи скребет ладонями в рот.
– Еще… еще!…
Профессор отодвигает бутылку.
– Уже Омск, Дава-Дорчжи. Где здесь у вас знакомые?
Гыген сыт, спит.
Теплушка в тупике, на сортировочной. Тысячи пустых вагонов. Между составами рыскают собаки. Виталий Витальевич собирает по вагонам оставленные поленья, доски.
В комендантской говорят ему:
– На Дальнем Востоке и в Маньчжурии белогвардейские восстания, товарищ. Мы не имеем времени отправлять какие-то экспедиции с Буддами… а если у вас там в Буддах-то эсеровские воззвания, вы такой возможности не допускаете?
– Осмотрите.
– У меня, товарищ, семьдесят составов каждый день – до коли каждому под подол заглядывать…
Однако профессор Сафонов снимает рогожи, прикрывавшие Будду, и всего вытирает тряпкой. Во время тряски отломился кусок высокой короны, зияет кроваво медь. Куска нет: вымела или утащила Цин.
Профессор осматривает свои мандаты: на них бесконечное число штемпелей, справок и резолюций.
– Правильнее мы поступим, Дава-Дорчжи, если отправимся через Семипалатинск, горами? Подле Иркутска восстание. И пускают поезда в Семипалатинск… Оттуда ехать труднее.
– Мне все равно!
Дава-Дорчжи зажмуривается и мнет ладонь так, что слышно шебаршание кожи.
– В аймаке есть бараны… курдюк пятнадцать фунтов. Надавишь – из него масло… ццаэ.
– Вы можете не увидеть баранов, Дава-Дорчжи, если не будете слушать меня.
Гыген дергает бровью.
– Увижу, – я хитрый… Дайте мне есть, мне все равно.
Профессор, заложив руки за спину, ходит по вагону. Пол подметен. Перед Буддой и вокруг него доски и поленья. На коленях в лотосоподобно сложенных руках – береста для растопки, доставать оттуда близко.
– Несомненно, это наиболее целесообразный выход, но, раньше чем предпринять решительный шаг, я подожду вашего полного выздоровления, Дава-Дорчжи. Тем временем я составлю подробный маршрут и смог бы составить подробную смету, если бы имелись деньги.
– Мне все равно!
– Ешьте!
Он видит круглые желваки на челюстях гыгена, и ему кажется, что во время болезни он приобрел над ним какую-то непонятную власть. Он резко говорит:
– Не ешьте, не трогайте!
Дава-Дорчжи боязливо отодвигает чашку.
– Но мне хочется!
– Не ешьте!
– Немного!
– Нельзя!
И гыген говорит покорно:
– Хорошо.
Профессор медленно двигается по вагону.
– Можете есть!
Он для чего-то отряхивает с себя кусочки щепок и какие-то приставшие перья.
– И завершительные станции нашей поездки, вплоть до этого места, не разубедили меня в тех мыслях, какие как-то я вам высказывал, Дава-Дорчжи… Более того, они яснее и яснее вырисовываются мне. Ваше героическое стремление со статуей, вашей родовой святыней, – оно является, скорей всего, голосом крови, непонятным зовом ее на Восток. Ваша неорганизованная мысль, простите меня, бессознательно исполнила великую задачу: она побудила меня особенно внимательно прочесть мудрые строфы Сыкун-Ту…
– Пить!
Профессор сплеснул осевшую пыль и подал кружку.
– Вы, опьяненный взрывами шестидесятитонных снарядов, танками, разрушающими города… таких танков еще нет, они будут, или вы думаете, что они есть… в вашем бреду вы видели их, – опьяненный тридцатиэтажными домами и радио, вы метнулись туда, куда позвала Европа. Но дух веков заговорил перед вами, когда Европа скинула свое покрывало и – и пока на Россию только – выпустила своих волков. Вы вспомнили, что вы воплощенный Будда, гыген, повезли через мрак и огонь, сам претерпевая мучения – очищая себя…
– Помогите подняться!
Дава-Дорчжи, сдирая длинными, грязными ногтями засохшую кожу с губ, быстро дышал. И шея у него была вытянута, словно при беге. Глаза сонные, как паутина.
