– Она точно меня не отключит?
– Абсолютно точно. Просто ты почувствуешь себя во сто крат лучше и будешь хорошо спать. На вид она не очень съедобная, но если запить одним большущим глотком, то в горле не застрянет.
– Ладно, – вздохнула она.
– Вот и умница.
Джудит с усилием приподнялась на локте, взяла пилюлю в рот и запила лондонской водопроводной водой с металлическим привкусом. Джереми одобрительно улыбнулся:
– Молодец! Даже не поперхнулась. – Он взял у нее стакан, и она с облегчением упала обратно на подушки. – Может, попробуешь заснуть?
– Нет.
– Хочешь поговорить?
– Так глупо… я не могу перестать думать. Лучше бы ты дал мне таблетку, которая усыпила мою тревогу.
– Увы, такой нет у меня.
В его словах чувствовалось искреннее сожаление.
– Какой идиотизм: мне двадцать лет, а я плачу о маме. Хочу обнять ее, прикоснуться к ней и знать, что ей ничто не угрожает.
Слезы, которые весь этот вечер были наготове, опять навернулись, а она слишком ослабла и махнула рукой на всякую гордость, чтобы попытаться их сдержать.
– Я думала о Ривервью и о том, как мы жили там с мамой и Джесс… в нашей жизни не происходило ничего значительного… все было так спокойно, так обыкновенно… но, наверно, это и было счастье. Простое, скромное. Не было причин для беспокойства, ничто не раздирало душу… С тех пор, как мы были вместе, прошло уже шесть лет… и вот теперь…
Она не могла продолжать.
– Понимаю, – печально сказал Джереми. – Шесть лет не шуточный срок. Я так тебе сочувствую.
– И ничего… ничего не известно… Хоть бы письмо, хоть что-нибудь. Чтобы я знала, где они…
– Я понимаю.
– Так глупо…
– Нет, не глупо. Но ты не должна терять надежду. Иногда отсутствие новостей – хорошие новости. Кто знает, может быть, сейчас они как раз на пути в Индию или еще куда-нибудь, где безопасно. Ничего удивительного, что в подобный момент теряется связь, перестает работать почта. Постарайся не впадать в отчаяние.
– Это только слова. Ты просто утешаешь меня.
– Сейчас не время для пустых утешений. Я просто стараюсь рассуждать здраво. Сохранять ясный взгляд на вещи.
– А если бы это были твои родители…
– Я бы места себе не находил, с ума бы сходил от беспокойства. Но мне кажется, я бы постарался сохранить надежду.
Джудит задумалась.
– У тебя мать не такая, как моя.
– В каком смысле?
– Я хочу сказать, она другая.
– Откуда тебе знать?
– Потому что я с ней встречалась, на похоронах тети Луизы. Мы чуть-чуть поговорили потом на чае, устроенном для гостей. Она сильная, рассудительная, практичная. Так и вижу, как она успокаивает по телефону нервных пациентов и никогда ничего не путает, если ее просят передать что-нибудь важное.
– Тебе не откажешь в проницательности.
– Моя мать не такая. Ты видел ее только один раз, в поезде, и тогда мы даже не были знакомы. Она слабая. Нет у нее уверенности в себе, никогда не было. Она мнительна и не умеет о себе позаботиться. Тетя Луиза вечно называла ее дурой, и она ни разу не решилась постоять за себя или попытаться доказать, что это не так.
– Так что ты пытаешься мне втолковать?
– Что я боюсь за нее.
– Она не одна. Рядом с ней твой отец. И Джесс.
– Джесс всего-навсего ребенок, она не в состоянии принимать решения за свою мать.
– Ей десять лет – уже не младенец. В десять лет некоторые девочки дадут фору любому взрослому. Они предприимчивы и готовы во что бы то ни стало добиться своего. Что бы ни случилось и где бы они в результате ни оказались, я уверен, Джесс будет надежной опорой и поддержкой для твоей матери.
– Откуда нам знать!..
Слезы опять полились у Джудит по щекам, и она, нащупав рукой край простыни, попыталась утереть их, да так неумело, что у Джереми сердце дрогнуло от жалости. Он поднялся с кровати и пошел в ванную, намочил там в холодной воде махровую салфетку для лица и нашел полотенце, потом вернулся к ней:
– Вот.
Он взял ее за подбородок, поднял голову и нежно вытер лицо, потом подал ей полотенце, в которое она как следует высморкалась.
– Не думай, что я всегда так реву. В последний раз я плакала, когда погиб Эдвард, но тогда все было иначе. То был как будто конец чего-то. Ужасный, бесповоротный. А сейчас у меня такое ощущение, будто это только начало… чего-то во сто крат ужаснее. – Она судорожно, со всхлипом вздохнула. – Тогда мне не было страшно.
В ее голосе звучало такое отчаяние, что Джереми сделал то, о чем мечтал весь вечер. Он лег рядом с ней, обнял ее и привлек к себе, согревая своей близостью. Безропотно, благодарно принимая эту ласку, она лежала неподвижно, но одну руку положила ему на спину и сжала пальцами толстую шерсть его свитера; в этот момент она напомнила ему грудного ребенка, цепляющегося за материнскую шаль. Он заговорил:
– Знаешь, в детстве, когда у меня бывали неприятности и я был в отчаянии, мать всегда говорила мне в утешение: «Все пройдет. Когда-нибудь ты оглянешься назад и увидишь, что все это осталось позади».
– И что, помогало?
– Не очень. Но в конечном счете она оказывалась права.
– Не могу представить тебя ребенком. Ты всегда был для меня взрослым человеком. Сколько тебе лет, Джереми?
– Тридцать четыре.
