– Такой случай он не пропустил бы ни за что на свете. Удачи, Лавди.
– Люблю тебя.
Джудит положила трубку, обливаясь слезами.
– Это я от счастья плачу. У тебя нет платка?
Разумеется, у Джереми был платок. Он вытащил его, белоснежный и аккуратно сложенный, из кармана и подал ей; она высморкалась и вытерла глупые, бессмысленные слезы.
– Насколько я понимаю, – сказал Джереми, – все благополучно.
– Великолепно. Они вместе. Они любят друг друга. Всегда любили. Гас собирается вернуться к живописи и поселиться в Порткеррисе, в мастерской с пульмановской кухней.
– И с Лавди?
– Не знаю, наверно. Она не сказала. Это уже не важно. – Слезы прекратились. – Я оставлю пока твой платок у себя – постираю и отдам.
Она сунула платок за рукав свитера и улыбнулась ему. Внезапно как-то сразу почувствовалось, что они остались вдвоем. Не было больше никаких помех, не было других людей – только он и она. И впервые возникла маленькая неловкость, какое-то стеснение. Пытаясь скрыть смущение, Джудит спросила:
– Хочешь кофе?
– Нет. Я не хочу кофе, хватит с меня Лавди с Гасом и всех остальных. Нам пора поговорить. О нас с тобой.
И в самом деле, пора было. Они вернулись в гостиную и сели на широкое сиденье у окна. Теперь уже лучи низкого солнца то и дело падали на старомодную мебель, выцветшие ковры, рассыпались радужными зайчиками с подвесок хрустальной люстры Лавинии Боскавен.
– С чего начнем? – спросила Джудит.
– С начала. Почему ты не ответила на мое письмо?
– Но ты не писал, – нахмурилась она.
– Писал. С Лонг-Айленда.
– Я не получала письма.
Теперь уже нахмурился он:
– Ты уверена?
– Неужели же нет. Я все ждала, ждала… Ты сказал, что напишешь, – тогда, утром, в Лондоне. Обещал написать, а сам не написал. Я не получала никакого письма. И я подумала, что ты просто передумал, сдрейфил, решил в конце концов, что не хочешь иметь со мной ничего общего.
– О Джудит!.. – Он вздохнул, и это больше было похоже на стон, чем на вздох. – Все эти годы… – Он взял ее руку. – Нет, я писал. Я гостил у одних людей на Лонг-Айленде, и весь измучился, чуть голову себе не сломал, пытаясь найти нужные слова. Потом я вернулся в Нью-Йорк и отправил письмо армейской почтой с «Сазерленда».
– Так что же произошло?
– Я думаю, судно потопили. Битва за Атлантику была в самом разгаре. И мое письмо вместе с остальными, видимо, ушло на дно морское.
Она покачала головой:
– Мне это и в голову не приходило. О чем говорилось в письме?
– О многом. Там говорилось, что я никогда не забуду той ночи, которую мы провели вместе в Лондоне, когда ты была так несчастна, а мне пришлось уйти рано утром, чтобы попасть на свой корабль. И там говорилось, как сильно я тебя люблю. Я всегда тебя любил, с той самой минуты, когда впервые увидел. А потом были другие события, которые все решили для меня. Я приехал в Нанчерроу и услышал, как в твоей спальне играет «Иисус – утоление жаждущих». В этот момент я понял – ты мне необходима. И в конце письма я просил тебя выйти за меня замуж. Потому что я уже не мог представить себе свое будущее без тебя. И я просил тебя написать. Ответить. Сказать да или нет, чтобы я не терзался больше неизвестностью.
– И ты не получил ответа.
– Нет.
– Тебе это не показалось странным?
– В общем-то, нет. Я всегда был весьма невысокого мнения о своих достоинствах и не считал себя завидным женихом. К тому же я на тринадцать лет старше тебя и никогда не мог похвастаться большим достатком. А у тебя было все. Молодость, красота, материальная независимость. Весь мир был у твоих ног. И может быть, ты заслуживаешь большего, чем быть женой простого провинциального доктора. Поэтому – нет. Не получив от тебя ответа, я не нашел в этом ничего странного. Просто это был конец всего.
– Наверно, я сама должна была написать тебе, но я не была настолько уверена в себе. Да, мы были близки тогда в Лондоне. И все казалось так прекрасно. Но Эдвард любил меня из жалости. Он хотел подарить мне те радости, которых я была, по его мнению, лишена. И я боялась, что ты действовал из тех же побуждений. Просто утешил в трудную минуту.
– Ничего подобного, любимая.
– Теперь я понимаю. Но тогда я была моложе. Мне не хватало уверенности в себе и опыта. – Она взглянула на него. – Теперь у меня Джесс. Мы с ней – единое целое, мы – семья. Все, что происходит со мной, касается и ее тоже.
– Она не будет против, если я появлюсь в твоей жизни? Я бы очень хотел, чтобы мы трое были вместе. Я навсегда запомнил ее тогда, в поезде, когда она капризничала и швырнула в тебя своей куклой. Мне не терпится снова увидеть ее.
– Ей уже четырнадцать, и она очень самостоятельная. А бедного Голли больше нет, он утонул в море.
– Мне ужасно стыдно. Я до сих пор не сказал ни слова ни о твоих родителях, ни о Джесс. Все о себе да о себе. Но я очень горевал о твоих родителях. А потом очень радовался, когда отец рассказал мне о Джесс. Она в «Святой Урсуле»?
– Да, и ей там хорошо. Но пока она не вырастет, я за нее отвечаю.
