Это — мир по ту сторону зеркала, по ту сторону добра и зла. Мир, где лев раздирает ягнёнка, у ангелов чёрные крылья, а люди — всего лишь игрушки в чьих-то холодных руках со стеклянными ногтями. На призрачных лицах горят окровавленные губы. Шуты и убийцы в белых перчатках, прячущие рты за веерами из траурного кружева. Всполохи черных свечей, над которыми пляшут летучие мыши, аромат могильных цветов и болотные огни. Мир ночи, хищников, теней…
Спектакль вот-вот должен начаться. Сцена ещё пуста и темна, но зрители уже собрались в ложах — незримые, неведомые, нереальные. Интересует ли их предстоящее действие? Кажется, нет; их лица абсолютно равнодушны. Впрочем, у них нет лиц. Только глаза, устремлённые на сцену. Но глаза ли это? Или это бездна смотрит из пустых провалов на тех, кто осмелится в этот вечер выступить в роли исполнителей?
Увертюра. Смычки ударяют по жилам, содрогаются горы, и реки выходят из берегов. Это не музыка. Это истошные крики боли, тайные вздохи, стоны и шёпоты. Это смех, пронзительный, как бритва по стеклу, это горячие всхлипы молитвы на протёртой циновке и во всех опустевших молельнях. Это не музыка, это какофония. Это лавина звуков обезумевшего мира, затерянного в пустоте. И существует ли этот мир?
Но к чему вопросы, на которые нет и не будет ответов. Этот мир существует, пока в ложах сидят неподвижные зрители, готовые в любую минуту протянуть руку и смять живую игрушку на сцене, оставив только кровавую кляксу.
Нет, они ждут, они жаждут представления. Поспешите. Ведь они всегда получают то, что хотят. Покажите им это. Покажите багровые дымящиеся раны и чёрный бархатный шиповник на заброшенных могилах. Покажите океан, ломающий мачты и растворяющий жизни как крупинки соли. Покажите тигра, рвущего на части шёлковое тело антилопы. Фейерверк из комет и листопад из потерянных душ. И огонь, покажите огонь — это им нравится больше всего. Рыжий огонь в волосах, чёрный в душе; и живой, красный огонь, алый цветок, так легко превращающий всё в серый безжизненный пепел. Они сами возникли из этого огня, из этого пепла, из чёрной золы…
Но теперь они здесь, они ждут, они в нетерпении. Вот-вот тьма станет ещё сочнее и всё начнётся. Все поэты, все философы, все безумцы с морщинами на лбу и слезящимися красными глазами томились каждую ночь на горячих бессонных постелях лишь для того, чтобы возникла хоть одна строчка, хоть одна нота этого действа, этой космической оргии, этого адского великолепия.
Занавес. Тише. Они начинают. И, если вам дорог рассудок, уйдите, пока не поздно. Людям не место в зрительном зале.
Ночь. Была только ночь. И луг, над которым она раскинула крылья. Вдалеке темнел и горбился город. Его окна уютно светили во тьме, точно куски золотого сахара. Но город был далеко. А здесь был только пустой холодеющий луг. И лес, возвышавшийся на горизонте — непреодолимый и непроницаемый для взгляда.
Луг смотрелся в ночное безлунное небо, как в чёрное зеркало. Луг ждал. Он уже был опоён и воскрешён осенним приторным ветром, веющим с запада, из леса, где в густых зловонных болотах тонут пунцовые звёзды. Луг был готов и ждал лишь знамения. Зеркало неба всё ниже и ниже. И ледяная позёмка обвивает чернеющую влажную траву…
Лес расступился. Не было слышно ни звука. На лугу появились чёрные фургоны. Они двигались мерно и незаметно, как затаённые вдохи. Неумолимо скользили один за другим, словно стекали чёрные капли крови. И вновь всё застыло. Вереница фургонов была неподвижна, как будто стояла на этом лугу много веков, всё глубже погружаясь в землю.
Где-то неподалёку, на кладбище вздыбился жгучий бешеный ветер. Кресты на могилах качались и падали гнилыми перезрелыми колосьями. В заброшенной кладбищенской часовне заскрипели дощатые стены, и стая летучих мышей закружила под ослепшим куполом.
Где-то в безмятежно спавшем городе полуженщина — полудитя распахнула глаза, и взгляд её впился в чёрный квадрат окна.
Луг по-прежнему был как мёртвый. Но вот луч луны, словно нож, рассёк застывшее небо; и в этот же миг из фургона скользнула едва различимая тень. Женская фигура. Тонкая, как игла. Чёрный туман волос сливался с ночной темнотой. Глаза были зелены, пусты и ядовиты.
Она стояла, замерев, как мумия, и смотрела на дальнее лоно ночного города. Луна провела по её лицу белой пуховкой. Руки блеснули голубизной.
Кто-то неслышно подошёл к ней сзади. Высокая фигура, закутанная в плащ. Он опустил ей руку на плечо — тонкую руку со стеклянными ногтями. Они стояли, как два чёрных дерева, перепутавшие ветви и тени. Затем незаметно исчезли во мраке фургона.
Была ночь. Темнота пропитала небо и землю, как чёрная патока. Луг покрывался лунной хрустящей коркой. Рассвет был далеко, и казалось, он никогда не наступит.
Город всё ещё спал…
