Они сели за стол, и тотчас Клайм заговорил тихим, взволнованным голосом, видимо предполагая, что Томазин еще не сходила вниз из своей спальни.
— Что это рассказывают про Томазин и мистера Уайлдива?
— Многое в этом правда, — сдержанно ответила миссис Ибрайт. — Но теперь, надеюсь, уже все улажено. — Она посмотрела на часы.
— Правда?.. Многое правда?..
— Да. Томазин сегодня ушла к нему.
Клайм оттолкнул от себя тарелку.
— Ах, значит, был какой-то скандал? Вот почему Томазин такая… Не от этого ли она и захворала?
— Да. Но скандала никакого не было. Просто неприятная случайность. Я все тебе расскажу, Клайм. Но ты не сердись, а выслушай, и ты согласишься, что мы сделали как лучше.
До своего приезда из Парижа Клайм знал только, что у Томазин с Уайлдивом было взаимное увлечение, которое миссис Ибрайт вначале не одобряла, но потом под влиянием уговоров Томазин стала видеть в более благоприятном свете. Узнав теперь все обстоятельства, он очень удивился и встревожился.
— И она решила закончить все, пока тебя нет, чтобы избегнуть объяснений, которые могут быть тяжелы для вас обоих, — закончила миссис Ибрайт. — Поэтому она сейчас и ушла к нему — венчанье назначено на сегодняшнее утро.
— Но я не понимаю, — сказал Ибрайт, вставая. — Это так непохоже на нее. Я еще могу понять, что вам не хотелось писать мне после ее столь неудачного возвращения домой. Но почему вы мне раньше не написали, когда они еще только собирались пожениться — ну, в первый-то раз?
— Я тогда была сердита на нее. Она мне казалась такой упрямой! И когда я увидела, что ты ничего не значишь для нее, я поклялась, что и она будет значить для тебя не больше. В конце концов, она мне только племянница; я сказала ей — можешь выходить замуж, меня это не касается, и Клайма из-за этого я беспокоить не стану.
— Это не значило — беспокоить меня. Мама, вы поступили неправильно.
— Я боялась, что это помешает твоей работе, — вдруг ты из-за этого откажешься от места или еще как-нибудь повредишь своему будущему, поэтому я промолчала. Конечно, если бы они тогда обвенчались как полагается, я бы тебе сейчас же написала.
— Вот мы тут сидим, а в это самое время Тамзин, может быть, выходит замуж!
— Да. Разве что опять что-нибудь случится, как в первый раз. Это возможно, потому что жених тот же самый.
— Да, и, наверно, так и будет. Ну разве можно было ее отпускать? А если этот Уайлдив в самом деле дурной человек?
— Так он не придет, и она опять вернется домой.
— Мама, вам следовало поглубже во все это вникнуть.
— Ах, к чему так говорить, — нетерпеливо и с болью ответила его мать. Ты не знаешь, Клайм, как трудно нам пришлось. Ты не знаешь, как унизительно такое положение для женщины. Не знаешь, сколько бессонных ночей мы провели, какими, порой даже недобрыми, словами мы обменивались после этого несчастного пятого ноября. Не хотела бы я еще раз пережить подобные семь недель. Тамзин не выходила из дому, да и мне стыдно было смотреть людям в глаза. А теперь ты осуждаешь меня за то, что я позволила ей сделать единственное, чем можно было это исправить.
— Нет, — медленно проговорил он. — В общем я вас не осуждаю. Но поймите, какая это для меня неожиданность. Только что я ровно ничего не знал, и вдруг мне говорят, что Тамзин вот уже сейчас выходит замуж. Ну что ж, вероятно, это лучшее, что можно было сделать. А знаете, мама, — продолжал он через минуту, видимо что-то припомнив и оживляясь от этих воспоминаний, знаете, ведь я сам когда-то был влюблен в Тамзи. Право! Думал о ней как о своей возлюбленной. Чудной народ — мальчишки! И когда я теперь приехал и увидел ее, — она была такая ласковая, гораздо нежнее, чем всегда, — мне опять все это так живо вспомнилось. Особенно в тот вечер, когда у нас были гости, а ей нездоровилось. Мы тогда все-таки устроили вечеринку, — пожалуй, это было жестоко по отношению к ней?
— Да нет, это не важно. Я давно договорилась со всеми, что устрою вечерок, когда ты приедешь, и не стоило напускать больше мрака, чем необходимо. Запереться в доме и рассказать тебе о Тамзиных бедах — это была бы невеселая встреча.
Клайм сидел, задумавшись.
— Может, лучше было бы не устраивать вечеринки, — сказал он затем, еще и по другим причинам. Но об этом я вам после расскажу. А сейчас надо думать о Тамзин.
Оба помолчали.
— Вот что, — начал снова Ибрайт, и в голосе его были нотки, говорившие о том, что прежние чувства не вовсе в нем уснули, — я считаю, что нехорошо с нашей стороны, что мы отпустили ее одну и в такую минуту возле нее нет никого из нас, чтобы поддержать ее и о ней позаботиться. Она ничем себя не опозорила и ничего не сделала, чтобы это заслужить. Достаточно плохо, что свадьба такая спешная и убогая, а тут еще и мы совсем от нее отстранились. Честное слово, это безобразие. Я пойду туда.
— Теперь уж, наверно, кончено, — сказала со вздохом его мать. — Разве что они опоздали или он опять…
— Ну что ж, хоть на выходе из церкви их встречу. И знаете, мама, мне все-таки очень не нравится, что вы держали меня в неведении. Я, право, готов пожелать, чтобы он и на этот раз не пришел.
