— Как же так, когда они ваши?
— Давайте сделаем наоборот — пусть самый низкий счет выигрывает, может, тогда мое счастье переменится. Не хотите?
— Да нет, пожалуйста, — сказал Венн.
— Ах, вот они опять — чтоб их! — вскрикнул Уайлдив, поднимая глаза.
Вересковые стригуны успели бесшумно вернуться и снова стояли, как раньше, высоко подняв головы, не отрывая боязливых глаз от освещенных фигур над камнем, словно дивясь — откуда вдруг люди и горящая свеча в таких глухих местах и в такой неподобный час?
— До чего мерзкие твари — эк вылупились! — сказал Уайлдив и швырнул в них камень, что заставило их разбежаться; игра же продолжалась.
Теперь у Уайлдива оставалось десять гиней; оба поставили по пять. Уайлдив выбросил три очка. Венн — два и сгреб монеты. Уайлдив схватил кость и в ярости стиснул ее зубами, словно хотел разгрызть на мелкие кусочки.
— Не сдаваться до конца! Вот мои последние пять, — вскричал он, кидая монеты. — Проклятые светляки — они гаснут. Почему не можете гореть, дурачье? Колючкой, что ли, их расшевелить!
Он потыкал светляков палочкой и перевернул так, что они легли яркой стороной хвоста кверху.
— Света довольно. Бросайте, — сказал Венн.
Уайлдив опрокинул стаканчик внутри светящегося круга и жадно поглядел. Выпал туз.
— Отлично! Говорил я, что счастье переменится, вот и переменилось.
Венн ничего не сказал, но рука его дрожала, когда он бросал кости.
Выпал тоже туз.
— О! — сказал Уайлдив. — Проклятье!
Снова кость ударилась о камень. Опять туз. Венн, мрачный как ночь, бросил; на камне лежали две половинки кости разломом кверху.
— У меня — ничего, — сказал он.
— Поделом мне — это я, значит, расщепил кость зубами. Ну! Берите ваши деньги. Ничего меньше, чем один.
— Я не хочу.
— Берите, говорят вам! Вы их выиграли.
И Уайлдив швырнул деньги в грудь охряника. Венн подобрал их, встал и ушел из лощины, пока Уайлдив сидел, словно оглушенный.
Когда он пришел в себя, он тоже встал и с погасшим фонарем в руке направился к большой дороге. Выйдя на нее, остановился. Ночное молчанье отяготело над всей пустошью, только в одном направленье слышались слабые звуки — со стороны Мистовера. Уайлдив различил стук колес легкого экипажа, а потом увидел и два фонаря, спускавшихся по склону. Он спрятался за куст и стал ждать.
Экипаж приблизился и проехал мимо. Это была наемная двуколка, и позади кучера сидели двое, которых он хорошо знал — Юстасия и Ибрайт, и его рука обнимала ее талию. Внизу, где кончался спуск, двуколка свернула круто налево по направлению к тому дому в трех милях к востоку, который Клайм снял и обставил для первых месяцев своей семейной жизни.
Уайлдив забыл о потере денег при виде своей потерянной возлюбленной, чья драгоценность возрастала в его глазах в геометрической прогрессии после всякого случая, который напоминал ему о непоправимости потери. Весь во власти утонченных мук, которым он так умел себя подвергать, он свернул в противоположную сторону — к гостинице.
Почти в то самое время, когда Уайлдив ступил на большую дорогу, Венн тоже вышел к ней ста ярдами ниже и, услышав стук тех же колес, точно так же стал ждать, пока экипаж подъедет. Увидев, кто в нем сидит, он как будто огорчился, но, поразмыслив минуту или две — а экипаж в это время продолжал двигаться, — он перешел через дорогу и, шагая напрямик сквозь заросли вереска и дрока, опять выбрался на нее в том месте, где она заворачивала, поднимаясь в гору. Теперь он снова был впереди экипажа, и тот вскоре показался; лошадь шла шагом. Венн выступил вперед и стал так, чтобы его было видно.
Юстасия вздрогнула, когда свет от фонаря упал на него, и рука Клайма невольно соскользнула с ее талии. Клайм сказал:
— Что это вы, Диггори? Поздненько гуляете!
— Да… Простите, что вас остановил, — сказал Венн. — Но я здесь дожидаюсь миссис Уайлдив, надо ей кое-что передать от миссис Ибрайт. Не знаете, она уже уехала или нет?
— Нет еще, но скоро поедет. Вы можете перенять ее на повороте.
Венн поклонился на прощанье и пошел обратно, к тому месту, где проселок из Мистовера вливался в большую дорогу.
Здесь он прождал около получаса; наконец другая пара фонарей стала спускаться по склону. Это была старомодная, довольно несуразного вида коляска, принадлежавшая капитану, и Томазин сидела в ней одна с Чарли за кучера.
Охряник вышел им навстречу, когда они стали медленно поворачивать.
— Простите, что вас задерживаю, миссис Уайлдив, — сказал он, — но миссис Ибрайт поручила мне передать вам это. — Он подал ей небольшой сверток — только что выигранную им сотню гиней, наскоро обернутую бумагой.
Опомнившись от изумления, Томазин взяла сверток.
— Это все, мэм, прощайте, спокойной ночи, — проговорил он и исчез из виду.
