Юра был смешлив и доверчив, искренне ценил мужскую дружбу, но… был очень брезглив. Этой его слабостью постоянно пользовался неисправимый шалун и выдумщик Чика, подбрасывая в тарелку друга в столовой пластмассовых мух и тараканов, которых он в несметном количестве привез из загранкомандировки.
Юра страдал в воинском коллективе, где о гигиене были свои представления. Парня регулярно выворачивало по поводу и без повода. Он всегда стремился не афишируя прошмыгнуть в столовую по-тихому и спокойно поесть. Но не тут-то было.
Вот и сейчас Олег, Чика, Саша Бобров и Маха обедали за одним столом в офицерской столовой.
Чика был занят обычным своим делом: урывками наворачивая суп, с невинным видом то и дело подбрасывал пластмассовую муху в тарелку Махи. Юра то смеялся, то бледнел, все время повторяя:
– Не надо, Чика, кончай!
Друзья также попеременно заступались за Юру, но Чика был неисправим.
Однако Господь все видит! Дохлебав свой суп, Чика вдруг оторопел, лицо у него вытянулось: на дне его тарелки лежал человеческий коренной зуб, настоящий! Народ аж присвистнул, а Маха едва успел добежать до туалета. В перерывах между рвотными конвульсиями он ругался, обзывая всех дураками, и обещал никогда больше не ходить в столовую с друзьями.
Вернувшись из спецкомандировок в институт, все слушаки получили свободу. Москвичи жили по своим квартирам, а иногородние холостяки, включая нашего знакомого, переселились в гостиницу за пределами института, которую переводчики окрестили «Хилтоном». Это была обычная общага с клопами и тараканами. Но вход и выход в город был свободным.
В каждой комнате проживало по два-три человека, была газовая плита и туалет с умывальником. Вот, как говорится, и все удобства!
Сюда можно было попасть только вечером, после обязательной послеобеденной самоподготовки, сидеть на которой страшно не хотелось. За окном была свобода, гуляли девушки. Хотелось в пивбар.
Да и вообще, делать домашнее задание в группе из десяти непосед и шалунов представлялось делом мало перспективным. Но начальник курса подполковник Степанов был неумолим, и утром, по прибытии учащихся на занятия, он сам лично отбирал у всех пропуска, возвращая их только вечером. Хочешь – не хочешь, а в город не убежишь! Приходилось оставаться на сампо (так кратко окрестили ненавистную самоподготовку).
Однажды к нашему знакомому «на огонек» забрел скучающий Серёжа Колесов (Клещ) с бутылкой портвейна. В классе стоял гул голосов. Маха самозабвенно исполнял модный в те годы хит группы «Роллинг Стоунз» «Ай кен гет ноу сэтисфэкшен»[48], помогая себе тем, что в отсутствие музыкального сопровождения выстукивал ритм по столу. Бесс по обыкновению спал, подложив под голову пилотку. А остальные, сбившись в группки, увлеченно трепались.
Когда Олег, сидя спиной к входной двери, наполнял портвейном стакан своего друга, у того испуганно округлились глаза. Старший группы сержант Бобров вскочил и громко подал команду:
– Встать, смирно!
На пороге, в сопровождении дежурного офицера, стоял генерал Баско. А Колесов оторопело продолжал держать в руке наполненный портвейном стакан.
– Сто зе ты, Колес?! – по-свойски обратился к нему генерал. – Налил, так пей!
Обалдевший от неожиданности Колесов выпил.
– Ну, вот! А теперь, пойдем со мной! – нежно сказал генерал Баско.
Серёжу посадили на губу (гауптвахту) на всю катушку. Генерал влепил ему десять суток ареста. Правда, на этом «раздача» закончилась. Остальные не пострадали. А могли бы…
Из десятки Серёга отсидел только трое суток – генерал Баско был человеком добрым, отходчивым и любил своих пацанов.
На третьем курсе стали играть первые свадьбы. Из знакомой нам группы тогда первыми женились Саша Бобров, Серёжа Рябик и Юра Синицын. К сожалению, все эти ранние браки оказались несчастными.
Стремительно мчался январь 1973 года. Новый год наступил как-то незаметно – в экзаменационной суете. Сессия пошла еще в декабре, будто поезд, постепенно набирая обороты. А сейчас наши друзья на каком-то автомате сдавали зачет за зачетом и экзамен за экзаменом, ничего не ощущая, кроме напряжения и бесконечного недосыпа. Впрочем, в какой-то момент все почти закончилось. Оставалось только лишь сдать зачеты по второму языку.
Перед зачетом Тошнота стала чаще появляться в языковой группе. Засуетились Бесс и старослужащий Терещенко. Но для тех ребят, кто ранее имел неплохую языковую подготовку, окончив спецшколы с углубленным изучением иностранного языка или суворовские училища, где к инязу относились серьезно, предстоящий первый зачет казался элементарным делом.
