Форвард столичной футбольной команды «Луковский кирпичный завод» Иван Вавилов возвращался с предыгровой тренировки. Назавтра предстояла принципиальнейшая встреча с непримиримым соперником «Завода» в борьбе за первое место в турнирной таблице – тецким «Дрожжевиком». В последнем матче сезона должно было выясниться, кто станет чемпионом. Для Вавилова в этой игре был и личный интерес, ведь после неё станет ясно, обойдёт ли он в споре бомбардиров выбывшего из-за травмы Ляха из лесецкого «Атлета». Если забьёт два мяча – обойдёт. С такими мыслями Вавилов возвращался домой со ставшего уже родным заводского стадиона. Шёл как обычно пешком – по старым трамвайным путям, под вековечными дубами, средь кудрявых акаций, – надвинув на лоб щегольскую клетчатую кепку и насвистывая любимую песню. Пахло жасмином. Кругом прогуливались парочки, красивые девушки то и дело узнавали Вавилова и хихикали вслед. То был родной для Вавилова кирпичнозаводской район, «Кирпичка» – три десятка приземистых крепких домов на холмистом берегу реки, окружённые красными бетонными бараками и заводскими стенами. Здесь он вырос, постигал, глядя на отца, футбольные премудрости, здесь облазил каждый закоулок. Здесь знал всех, и все знали его.
«Заколочу, – сосредоточенно думал Вавилов. – В конце сезона хорошо разогнался, без гола с поля не ухожу».
«Заколочу? – хмурился и сомневался Вавилов, переставая насвистывать. – У «дрожжей» в защите Бдолия… цемент, а не стоппер… Как вот его пройти?..»
Здесь какая-то особенно красивая девушка, улыбаясь, протянула Вавилову веточку сирени и тот с уверенностью решил: «Заколочу!» – и на своих мощных страусиных ногах побежал к видневшемуся уже дому.
– Дядь Ваня! – радостно кричали ему вслед дети.
– разносилась из уст резавшихся в домино мужиков старая стадионная кричалка.
Девушки с сестринской любовью глядели вслед чудо-форварду и улыбались.
Раскрасневшийся радостный Вавилов подбежал к дому. На крыльце лежал большой розовый конверт без марки. Вавилов поднял его и сунул в карман, не вскрывая. Дома он по обыкновению выпил пол-литра тёплого молока с мёдом, принял душ, потом включил радио и улёгся отдыхать на исполинский диван, задрав ноги кверху. Тут же задремал на пятнадцать минут, а когда проснулся – вспомнил про конверт. Вавилов прошлёпал на кухню по холодному кафелю, взял конверт со стола и аккуратно надорвал розовую бумагу. Внутри лежала малюсенькая бумажная ленточка. Мелкий шрифт гласил:
Ниже химическим карандашом был нацарапан адрес. Волнительный холодок пробежал по телу Вавилова и снежком приземлился в солнечном сплетении. Не то, чтобы он не ждал этого письма. Каждый житель страны – если он только уже не ампутант – должен ждать Приглашения. Вавилова встревожило одно: почему именно завтра – когда у него последняя в сезоне и такая принципиальная игра?
«Имею ли я право так думать? – тут же осёкся Вавилов. – Ведь хотя б что-то мне сделали плохое в этой жизни… Нет же, ничего плохого решительно не могу вспомнить».
Он повертел в руках записку и задумался, опершись о стол.
Когда это началось? Вавилов начала не застал. Поговаривали, что обычного президента однажды упразднили, и у руля их маленькой страны встала некая Мерозд, которую никто никогда не видел. Сразу жизнь в стране наладилась: исчезла безработица, трудящимся стали платить хорошие зарплаты, за стариками ухаживали и одаряли щедрой пенсией, куда-то делись все преступники, исчезли несправедливые суды, люди перестали бояться полицейских. Взамен Мерозд не требовала никакого поклонения, госпропаганда не топила в помоях мозги граждан. Мерозд вообще будто бы не существовало. Люди жили и ничего не боялись. Только несколько раз в год почтальоны разносили по домам именные Приглашения: какому-нибудь гражданину Мерозд предлагала пожертвовать какой-нибудь конечностью «во имя спокойной жизни и преуспеяния». На этом Плата заканчивалась: никогда никого не приглашали дважды. Ампутантов окружали почётом и уважением, им не нужно было работать, и до конца жизни каждый из них получал щедрое пособие. В столице на центральной площади высился двадцатиметровый бронзовый памятник Ампутанту. Вавилов знал тех, кто даже мечтал, чтобы их пригласили.
Такая была Плата за спокойную жизнь. Ходили легенды о том, зачем Мерозд народные конечности. Одни говорили, что это такая застенчивая форма каннибализма: убивать своих граждан Мерозд не позволяла совесть, а отрезать шмат – так ведь человек остаётся жив и ничего страшного. Другие думали, что таким образом Мерозд вынуждена ублажать неких прожорливых языческих богов, от которых эти покой и преуспеяние зависели.
