Возвращение Орла полностью

Это был знаменитый ощепковский лыткаринский бальзам. Поводов, точнее, причин для его создания у Аркадия было несколько – от одной причины и прыщ не вскочит, всякое событие случается только на перекрёстке причин, необязательно равнозначных, даже в большинстве случаев причин настолько разновеликих, что одну, из уважения к масштабу, и называют собственно причиной, а другую, помельче, могут обозвать только поводом (например, кризис всего европейского капитализма и какой-то Эрцгерцог Фердинанд), хотя для события, чтоб оно всё-таки свершилось, и двух причин мало, и трёх, и тридцати трёх мало… Если можно было бы посмотреть на событийное поле вещим оком, то увидели бы густую, плотнейшую сетку самых разнообразнейших причин, которые в совокупности и есть не что иное, как сущий мир в это самое мгновенье, а в узлах её, в скрещениях двух, трёх, десяти, сотни, тысячи, мириада причинных волокон случаются события – они, как трава от земли, растут перпендикулярно причинной сетке и представляют собой мир уже в следующее мгновенье, новую причинную сетку, из узлов и скрещений которой прорастает трава третьего мига… Вот это-то ортогональе и есть тело времени. Время. Как руку в кошачью шёрстку Аркадий запускал в него свою душу, грелся, кайфовал. С долькой ехидства сокрушался: какие балбесы все эти горе-философы, Альберты Блаженные, не знают, что такое время! Шёрстка. В самой глубине, где нет событий, времени нет, и снаружи нет. Время – внутри. Можно погладить и по, и против – не вперёд и назад, глупости это – по и против шёрстки, против даже приятней – время дыбится до самого нежного подшёрстка и обволакивает теплом…

На размышления про причины подтолкнули именно его бальзамы. Виночерпий вчера спросил: не осталось ли? Распустили бы чекушку во фляге – сказка! Осталось!!! Как раз чекушка! Вишь ты, дошло и до Виночерпия, а то всё своё: «чистый продукт, чистый продукт!.. Нельзя портить». Теперь же: «как ты до него додумался?»

А как додумался? Было, как отмечалось выше, несколько причин: бабушкины наставления насчёт трав, необходимость запутать жену, обезвонивание первача – эти на поверхности, но главные, не объяснённые себе самому лежали глубже, в каком-то мистическом (девчачьем?) восхищении цветами, как таковыми. Ещё в детские поры, когда, естественно, ещё не пил и даже не лечился бабкиными настоями, любой, самый невзрачный цветочек, найденный на газоне или в палисаде, буквально гипнотизировал его: он как будто входил по дорожке собственного взгляда внутрь голубых, желтых и розовых миров и счастливился там, пока кто-нибудь не окликал его. Как девчонка, собирал букетики, делал «секреты», выкладывая цветочными головками углубления в земле и накрывая свои натюрмортики кусками стекла, перепортил несколько толстых книг, высушивая между страницами маки, ромашки и разные прочие анютины глазки – и всегда оставался недоволен, как мог, по-детски понимая, что чего-то главного, некоей цветочной сути, и рождавшей красоту, сохранить ему не удаётся. И вот, уже во взрослости, когда настоял первую банку самогона на зверобое, получив удивительный цвет и вкус, детская страсть проснулась и, усиленная взрослым интересом, снова завладела им.