Сэмюэль не догадывался, что к концу службы прихожане будут думать вовсе не о нем.
Когда Калла узнала, что Бернис обратилась в веру, то чуть не плюнула от омерзения. Нет, она ничего не имеет против спасения души. Сама она пришла к Богу еще девчонкой, она и сейчас молится и старается жить праведно, хоть и считает теперь, что Бог обитает повсюду, не только в храме. Дело в том, что она сыта по горло своей невесткой и давно перестала верить в ее благие намерения. Калла втайне от всех считала, что, когда Той вернулся с войны и прикончил Йема Фергюсона, он совершил ошибку – свернул шею не тому, кому следовало.
Главную новость дня ей сообщили внуки. Не успел Сэмюэль заглушить мотор, они выскочили из машины и понеслись прямиком в лавку.
– Тетя Бернис спаслась! – вопил Нобл, будто не замечая, что у прилавка стоят покупатели, которым вовсе не обязательно знать Все Обо Всем.
Калла чуть не выронила дюжину яиц и соду для выпечки. Покупатели – милая старушка и обветренный старик – вежливо заулыбались, как подобает, когда узнаешь, что кто-то пришел к Богу.
– Да что вы говорите! – прощебетала старушка.
– Да, мэм, – подтвердила Сван. Троица затормозила у прилавка, прямо напротив Каллы, и Сван оттеснила Нобла, чтобы выступить от имени всех. – Когда запели «Прими меня как есть», она спустилась к алтарю, упала на колени…
Сван тоже упала рядом с мешками дробленой кукурузы, которой бабушка Калла кормила кур. Мешки из набивного хлопка, веселенькие, цветастые – лучшей декорации не придумаешь.
– И она запрокинула лицо! – продолжала Сван. – Вот так! Будто устремилась к самому Богу! И все плакала, плакала, будто у нее сердце разрывалось, только лицо не сморщилось, как у всех, когда плачут, – знаете ведь, какими все становятся некрасивыми. А тетя Бернис совсем не стала некрасивой, она была как ангел.
– И почти все, кто там был, встали вокруг нее на колени и вместе с ней молились, – встрял Нобл.
Бэнвилл задумчиво кивнул.
– Спаслась, как пить дать.
Калла, опустив глаза, протянула пожилой чете покупки и сухо простилась. Старички растерянно переглянулись, поняв, что от них отделались, и гадая, что нашло на Каллу Мозес, всегда такую приветливую и радушную, для каждого находившую доброе слово.
Огород Каллы являл живописную смесь цветов и овощей, росших где им вздумается. Тянулись к небу подсолнухи, а по их стеблям карабкались вверх огурцы и красная фасоль и тоже цвели. Перцы росли бок о бок с помидорами, их обрамляли бархатцы – оранжевые, бронзовые, золотистые. Изящная окра отбрасывала узорную тень на пышный ковер листового салата. Алые циннии и бледно-розовые космеи качали головками в зарослях тыквы по пояс вышиной, а пурпурный горошек увивал стройные стебли кукурузы. На это стоило посмотреть.
Той чистил рыбу за шатким столиком между огородом и сараем для инструментов. Он поднял голову, услышав, как хлопают дверцы машины, и продолжал работать. Он знал, что Бернис уехала вместе со всеми в церковь, – не потому что видел, как она уезжала, или зашел в комнату и не застал ее там. Просто знал. Так бывало сплошь и рядом, если дело касалось жены.
Той всем сердцем желал не думать о том, чем занята Бернис, вспоминает ли о нем. Заглушить боль, не страдать из-за нее, чтобы стало все равно. Мечтал, чтобы она не была до сих пор влюблена в Сэма Лейка. Тяжелей всего каждодневное притворство – делать вид, что ничего не замечаешь. Спасает лишь то, что он берется за любую подвернувшуюся работу, и так от рассвета до заката, изо дня в день, изо дня в день.
Вот и сейчас он чистит рыбу. Скоблит и потрошит, скоблит и потрошит. Работает четко, размеренно, и, глядя со стороны, можно подумать: вот человек, который в ладу с собой и миром.
Из кухни доносились звуки: звяканье посуды, приглушенные голоса. Бернис и Уиллади. К разговору Той не прислушивался – не в его привычках подслушивать, да и вряд ли что интересное скажут.
Вскоре появился Сэмюэль, подошел к Тою. Он переоделся в защитного цвета брюки и домашнюю рубашку, в руках держал кухонный нож.
– Помощь нужна?
– Оба рыбой провоняем – ни к чему, – покачал головой Той. – Да я уж почти управился.
Сэмюэль так и думал, что Той откажется от помощи. Нож он принес на всякий случай – мол, на него можно рассчитывать. Чувствуя себя бесполезным, не зная, чем заняться, он прислонился к дереву и стал перекидывать нож из руки в руку.
– Что в церкви? – спросил Той, чтобы поддержать разговор.
– Рад, что съездил, – отозвался Сэмюэль.
А Той сказал:
– Вот и хорошо.
И продолжал чистить рыбу, а Сэмюэль поигрывал ножом. Помолчав, он сказал:
– Бернис сегодня вверила себя Господу.
Рука Тоя чуть дрогнула. Он дочистил рыбину бросил в таз и достал новую из лохани, где бились последние живые рыбешки.
– Теперь, должно быть, зачастит в церковь.
– Может, и тебе захочется, – предположил Сэмюэль.
Он от души надеялся на это, но почти не верил, что Той согласится. И дело не только в бессмертной душе Тоя. Начни Той ездить в церковь, и Бернис придется ездить с ним, а не с семьей Сэмюэля. Уиллади – добрейшей души женщина, но даже ее терпению есть предел.
Той покачал головой:
