Но Сэмюэль, как ни старался, не видел себя проповедником. Проповедник – эдакий одинокий волк: рыщет от стада к стаду, возвращает в загон заблудших. Волк, пожалуй, определение не самое подходящее, ведь овец никто не съедает живьем, и в стадо сгоняют для их же блага. А пастырь стадо не гонит, а ведет. А Сэмюэль – по призванию пастырь, именно пастырь. И мечтает иметь свою паству, обходить с ней омуты, ограждать от зла, искать заблудших и заботливо вести домой, под мирный, надежный кров. Колесить же из города в город, неделя здесь, другая там, расставаться с людьми, так и не успев узнать их поближе, – это его совсем не привлекает.
Впрочем, Сэмюэль зря беспокоился. У священников, к кому он обращался, все отпуска и проповеди на выезде давно были расписаны. Им, видимо, неловко было отказывать Сэмюэлю, и все обещали при случае иметь его в виду.
Сэм Лейк многое умел делать. Умел петь, играть, помогал людям разглядеть лучшее в себе и друг в друге. Он мог вывести на разговор супругов на грани развода и направлять их беседу, пока те не вспомнят, за что когда-то полюбили друг друга, и не отбросят прочь мысли, что любви уже нет. Он мог убедить вора вернуть украденное и набраться мужества, чтобы сознаться. Мог уговорить судью или полицейского смягчить участь того, кто заслуживает снисхождения. Мог навестить девочку-подростка, которая только что родила внебрачного ребенка, и внушить ей гордость за малыша вместо стыда за себя.
Но ни о чем из того, что умел Сэм Лейк, не упоминалось в местной газете, в объявлениях раздела «Требуются».
Первым делом он заехал в компанию «Вечная память» в Магнолии, где был нужен коммивояжер в худшем смысле слова. Директор, мистер Линдейл Страуд, едва увидев Сэмюэля, подумал то же, что думали люди при взгляде на него: этому человеку отказать невозможно. И немедленно взял его на работу.
Новые обязанности Сэмюэля заключались в том, чтобы ездить к людям, недавно потерявшим близких, и выражал искреннее сочувствие их скорби (без преувеличения). Он лучше других умел сопереживать чужому горю. Сэмюэль беседовал с ними, вникал в их положение, затем спрашивал, не выбрали ли они памятник, чтобы увековечить память дорогого человека. Если нет, он продолжал разговор, доказывал, как важно не откладывать выбор, ведь время летит незаметно. И наконец открывал папку на кольцах, которой снабдил его мистер Линдейл Страуд, и показывал глянцевые снимки памятников, что предлагала фирма.
Чтобы сделать покупку доступной семьям, которые не могли оплатить полную стоимость (таких было большинство), фирма предлагала план «доступный». Он подразумевал далеко не столь доступный процент, и это беспокоило Сэмюэля. Он ничего не скрывал, объяснял людям, что они заплатят втридорога, если выберут план «доступный», но к его доводам не прислушивались. Слишком уж заманчиво расписаться над пунктирной линией и заплатить небольшой аванс. Будущие еженедельные взносы казались чем-то бесконечно далеким.
В восемь минут четвертого, когда налетел ураган, Сэмюэль уже заключил первую сделку.
Уиллади почти весь день не выпускала детей из дома: погода ничего хорошего не обещает, а случись что, где их разыскивать? Сван и ее братья никогда не жили в краю торнадо и, даже когда гостили в Арканзасе, ни разу не видели смерч, поэтому удивлялись, к чему столько шуму. Длинные, свинцовые гряды облаков над горизонтом на вид были не так страшны, как грозовые тучи у них в Луизиане, сквозь просветы даже синели кусочки неба. Сыпал мелкий дождик, молния то и дело прорезала облака, рокотал гром, ветер раскачивал макушки деревьев. Подумаешь! Дети считали, тут нечего пугаться, даже когда из будто срезанных у оснований туч зазмеились хвостики и зашевелились, словно ища, за что уцепиться.
Весь день Уиллади то подбегала к окну, то выходила на крыльцо, хмурилась, глядя в небо, и повторяла: скорей бы Сэмюэль вернулся! Ближе к полудню вышла из лавки Калла, встала с ней рядом на крыльце и тоже нахмурилась, глядя в небо.
– В жизни не встречала мужчину, у которого была бы хоть капля ума, – буркнула Калла.
Это неправда. Ее сыновья – вполне разумные люди, Сэмюэль тоже. И у Джона была голова на плечах, пока спиртное не выжгло остатки разума. Но легче ворчать на мужчин, чем признаться, что она тревожится за зятя.
– Ничто ему не грозит, – успокаивала себя Уиллади.
Дети давно высовывались из дверей, а теперь отважились выйти на крыльцо понаблюдать за погодой.
– Почему небо зеленое? – поинтересовался Бэнвилл.
– А почему попа у тебя вот-вот покраснеет? – спросила бабушка Калла. И избавила его от ответа: – Потому что я ее надеру.
Сван сказала:
– Но ведь все спокойно. Даже ветер стих.
И верно, Уиллади так засмотрелась на небо,
что и не заметила внезапной, зловещей тишины. Они с матерью переглянулись, и обе помрачнели.
– Ступайте в дом, снимите с кроватей подушки, – велела детям Уиллади. – Залезайте в ванну, головы накройте подушками и сидите там, пока я не скажу.
– Но ведь все спокойно! – заупрямилась Сван.
Бабушка Калла крикнула:
