Все потеряла, что могла, самую жизнь свою — и ту провела бессмысленно.
Больше я такой ошибки не совершу. А сейчас... надо хотя бы полежать, раз уж спать не получается.
Хоть как...
Завтра будет тяжелый день.
— Устяша... ну-ка поворотись!
Палаты царские — особое место.
Боярин Алексей лично жену с дочерью отвезти собирался. По этому поводу и шубу боярскую надел, и шапку высокую.
Жена и дочь его обычно в простых сарафанах ходили, разве что полотно получше и потоньше. А так — обычная одежда. Поди, управься везде на подворье в летнике шитом,
Зато сегодня боярыня лучшие одежды вытащила. Сама была в рубахе из дорогого заморского зеленого шелка, диковинными птицами расшитой, поверх алый летник надела, с золотой нитью, душегрею волчьего меха накинула, на голову кику рогатую, тоже с жемчугом надела.
Зарукавья, ожерелье, кольца — все при ней. Устя на это смотрела спокойно. Но когда мать начала ее одевать — воспротивилась.
В тереме царском встречают по одежке, пусть ее и видят, как птичку серую, невзрачную. Так что одежду Устя себе сама выбрала. Отец косился неодобрительно, но решил не спорить.
Бабье дело — наряжаться, а вот разбирать их наряды другие бабы будут, не он.
Рубаха простая, белая, летник светло-голубого шелка, голубая же повязка на голову, лента в косу.
На шею — только одно украшение — кулон с дорогой бирюзой персиянской. Этот кулон на рождение Устиньи прабабка дарила.
И ни колец, ни зарукавий — ничего.
— Хоть жемчуга бы надела, — ворчала боярыня, влезая в колымагу.
— Маменька, так краше царицы мне не одеться. Да и не так наш род богат...
— Не надо краше царицы! Но боярышня ты! Не девка сенная!
— Царица тебя, матушка, пригласила, не меня. А я так... пусть все так и думают. Взяла боярыня дочку, полюбоваться на палаты царские, стоит, робеет в углу.
— Ох, Устяша, боязно мне. Царица же!
— Так и что с того, маменька?
— А о чем с ней говорить? Как себя держать?
Устя покопалась в памяти. Всплывало не слишком хорошее и доброе, но кое-что...
— Маменька, про то болтали, что царице цветы нравятся. Покойный государь Иван Владимирович для нее целую оранжерею построил и садовников из Франконии и Джермана выписал. И растения она до сих пор собирает. Может, о том вам и поговорить?
— Можно.
— Государыне вдовой, говорят, все лембергское и джерманское мИло. Ей тот же Истерман мебеля заморские привозил, изразцы иноземные, картины какие... ежели что — хвали все лембергское смело, ей понравится.
— Похвалю, Устяша. Умничка ты у меня. А больше ничего тебе не ведомо?
— Маменька, так когда мне сплетни слушать? Что знала — не потаила.
— И на том спасибо, Устяша.
— Главное, маменька, не бойся ничего. Царица трусих не любит.
Устя поморщилась, вспоминая, как свекровь всегда разговаривала с ней.
Свысока.
Отдавая указания, ругаясь, требуя, попрекая, наказывая...
А Устя стояла — и слезы глотала. Стояла — и молчала. Стояла и головой кивала.
А если б хоть раз единый в свекровь вцепилась? Заорала, рявкнула, ринула ее на пол? Хоть бы что сделала? Стала б царица Любава ее уважать? Нет ответа...
Может, сегодня Устинья его и найдет?
Когда она в храме со вдовой царицей говорила, та спокойна была. Не ругалась, не кричала, ногами не топала. А ведь бывало всякое. И в Устинью она один раз тарелкой с дорогим заморским виноградом кинула. Не попала, но противно так было, когда черные ягоды по горнице катились, словно тараканы громадные от государыни вдовой бежали...
Не надо о том думать.
И вспоминать сейчас о том не надобно. Сейчас Устинье и так тяжко придется. Ой, тяжко...
Фёдору у крыльца ждать не по чину было, а вот Михайле — в самый раз.
Он боярина и встретил, поклонился, улыбнулся — боярин Заболоцкий так и расплылся.
— Михайла, поздорову ли?
— Благодарствую, боярин. Все благополучно. Дай Бог и тебе здоровья, и семье твоей....
— Ну, дочь мою, Устинью, ты знаешь. А вот и супруга моя, Евдокия.
Боярыня чуть поклонилась, но промолчала. Мужчины беседуют.
— А мне царевич поручил вас встретить и сопроводить. Знаю я, боярин, ты в палатах частый гость, а все ж к царице вдовой так просто не пропустят.
Боярин Алексей, который в палатах царских бывал раз то ли пять, то ли шесть, приосанился. А то! Конечно, бывал! И все тут знает...
Устя смотрела на парадное крыльцо, словно в прошлое проваливалась.
Такое же.
Совсем такое.
Через три года вот этого льва уберут, еще через десять лет перекрасят покои, уберут из них и птиц, и девушек с распущенными косами, и коней, по ветру летящих, и все символы Росские.
Фёдору захочется все, как в Лемберге устроить.
Водопровод новомодный сделать, стены побелить, позолотить, картины в рамах тяжелых на них повесить... как по Усте, так те картины на заборе бы развесить — ворье отпугивать. Да вот беда — прохожим плохо будет.
Такие там пакости изображены были.
Мужики голые, бабы, дети, сцены разные, часто и позорные, как соблазняют кого или похищают. К чему? А это мифы латские да грекские. Из них и сюжеты брались.
